«Евгений Онегин» задумывался как озорное подражание Байрону и Стерну на языке, еще ничего не давшем мировой культуре. Семь лет рождения романа стали рождением русской литературы. Тургенев писал о Пушкине, что «ему одному пришлось исполнить две работы, в других странах разделенные целым столетием и более, а именно: установить язык и создать литературу». Но Пушкин сделал еще более важное: он совершил переворот в отечественном сознании, изменив иерархию русских ценностей.
С Пушкиным нарождающаяся в России культура догоняет культуру метрополии, вступает в общее движение человечества от ценностей клана, рода, племени к ценностям индивидуальной личности. С Пушкиным Россия наверстывала упущенное. Возрождение пробудило в средневековом человеке человеческое, идеалы античной культуры помогли европейскому сознанию освободиться от церковных догматов. Реформация перевернула представление человека о его месте в мире. Центр нравственной власти сместился: не Ватикан и не инквизиция решают, что хорошо и что плохо, а лишь Бог в твоем сердце.
В стране, где критерием истины всегда было начальство, века Ренессанса и Реформации исторический календарь уместил в Пушкине. Выбор пал на поэта. Пробудившееся сознание новой России искало себе язык выражения. Чтобы понять себя, нужно было найти слова. Кто мы? Откуда? Зачем? Почему мы окружены врагами и должны умирать за царя и отечество? Как можно жить с чувством собственного достоинства в стране холопов? Пушкин дал ответ на эти вопросы и своими текстами, и своей жизнью.
Пушкин стал нравственной мерой новой России. Именно это имел в виду запойный пьяница Аполлон Григорьев, написав слова «наше все»: «Вообще же не только в мире художественных, но и в мире общественных и нравственных наших сочувствий — Пушкин есть первый и полный представитель нашей физиономии». И дальше в свой знаменитой статье «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина» он говорит: «Для нашей русской натуры он все более и более будет становиться меркою принципов. В нем заключается все наше — все, от отношений, совершенно двойственных, нашего сознания к Петру и его делу — до наших тщетных усилий насильственно создать в себе и утвердить в душе обаятельные призраки и идеалы чужой жизни, до нашей столь же тщетной теперешней борьбы с этими идеалами и столь же тщетных усилий вовсе от них оторваться и заменить их чисто отрицательными и смиренными идеалами. И все истинные, правдивые стремления современной нашей литературы находятся в духовном родстве с пушкинскими стремлениями, от них по прямой линии ведут свое начало».
Пирамиде власти, во главе которой царь вершит судьбами народов и каждого подданного, Пушкин противопоставил альтернативную пирамиду, во главе которой стоит поэт. Парадигма царь — юродивый сменилась противопоставлением царь — поэт. Всевластию традиционной русской системы, для которой человек, по выражению Петра I, «солдат отечества», а в формулировке Берии «лагерная пыль», Пушкин противопоставил другую, еще неизвестную до него в России власть — власть свободного творческого духа. Иерархии холопского сознания, в которой все зависит от чина, отныне противостоит другая иерархия, никем не узаконенная, но всеми признаваемая:
Эти строчки стали декларацией независимости поэта, провозглашением другой России, независимой от солдафонского единоначалия. Пушкин никогда бы не сказал: «Поэт в России больше, чем поэт». Всем своим творчеством и своей жизнью он сформулировал главную русскую ересь: поэт в России больше, чем царь.
Но возникшее двоевластие неминуемо приводило к конфликту: как сосуществовать двум властям, данным от Бога? Двоевластие в России всегда приводит к смуте и крови — пугачевщина, Сенатская площадь. Власть в России невзлюбила поэтов, потому что, начиная с Пушкина, они — неподвластная режиму, такая же никем не избранная, назначенная свыше власть в границах той же империи. Подданные должны безмолвствовать. Безмолвствию противостоит только свободное слово.
Один из позвонков русской истории: новый царь вызвал ссыльного поэта в Кремль во время своего венчания на царство и спросил, с кем тот был бы во время мятежа. Разговор в тени виселицы. Пушкин честно ответил: «С моими друзьями». Царь мог бы уничтожить своего врага росчерком пера. Поэта всегда можно убить, но его власть — не в бренном теле. В умении уничтожать безоружных врагов русская власть мудра и изворотлива. Николай объявил себя Первым читателем Первого поэта. С того кремлевского разговора поэта с царем берет начало двоецарствие в русском сознании.
