— Первые! — восторженно шепнул кот.
— Господин Жак Ле-Кёр с супругой {255},— сквозь зубы у уха Маргариты зашептал Коровьев,— интереснейший и милейший человек. Убежденный фальшивомонетчик, государственный изменник и недурной алхимик. В 1450-м году прославился тем, что ухитрился отравить королевскую любовницу.
— Мы так хохотали, когда узнали,— шепнул кот и вдруг взвыл: — Аншанте!
Ле-Кёр с женой были уже вверху, когда из камина внизу появились две новые фигуры в плащах, а следом за ними третья.
Жена Ле-Кёра оказалась перед Маргаритой, и та улыбнулась ей так ясно и широко, что самой ей стало приятно. Госпожа Ле-Кёр согнула колени, наклонилась и поцеловала колено Маргариты холодными губами.
— Вотр Мажесте [20],— пробормотала госпожа Ле-Кёр…
— Вотр Мажесте,— повторил Ле-Кёр, и опять холодное прикосновение губ к колену поразило Маргариту…
— Вотр Мажесте, же лоннёр… [21]— воскликнул Коровьев и, даже не сочтя нужным продолжать, затрещал: — Эн верр… [22]
— Милль мерси! — крикнул в ответ Ле-Кёр…
— Аншанте! — воскликнул Азазелло.
Молодые люди уже теснили мадам Ле-Кёр к подносу с шампанским, и Коровьев уже шептал:
— Граф Роберт Лейчестер… {256}По-прежнему интересен… Здесь история несколько иная. Этот был сам любовником королевы, но не французской, а английской, и отравил свою жену.
— Граф! Мы рады! — вскричал Коровьев.
Красавец блондин в изумительном по покрою фраке уже целовал колено.
— Я в восхищении,— говорила Маргарита.
— Я в восхищении,— орал кот, варварски выговаривая по-английски.
— Бокал шампанского,— шептали траурные молодые люди,— мы рады… Графа давно не видно…
Из камина тем временем одни за другими появлялись черные цилиндры, плащи, мантии. Прислуга уж не стояла строем, а шевелилась, цилиндры летели из рук в руки и исчезали где-то, где, вероятно, была вешалка.
Дамы иногда задерживались внизу у зеркала, поворачиваясь и пальцами касаясь волос, потом вдевали руку в руку кавалера и легко начинали подниматься на лестницу.
— Почтенная и очень уважаемая особа,— пел Коровьев в ухо Маргарите и в то же время маша рукою графу Лейчестеру, пившему шампанское,— госпожа Тофана {257}.
Дама с монашески опущенными глазами, худенькая, скромная, поднималась по лестнице, опираясь на руку какого-то черненького человека небольшого роста.
Дама, по-видимому, любила зеленый цвет. На лбу у нее поблескивали изумруды, на шее была зеленая лента с бантом, и сумочка зеленая, и туфли из зеленого листа водяной лилии. Дама прихрамывала.
— Была чрезвычайно популярна,— рассказывал Коровьев,— среди очаровательных неаполитанок, а ранее жительниц Палермо, и именно тех, которым надоели их мужья. Тофана продавала таким… Ведь может же в конце концов осточертеть муж?
— О, да,— смеясь, ответила Коровьеву Маргарита.
— Продавала,— продолжал Коровьев,— какую-то водичку в баночках, которая прямо чудесно помогала от всех болезней… Жена вливала эту водичку в суп, муж его съедал и чувствовал себя прекрасно, только вдруг начинал хотеть пить, затем жаловался на усталость, ложился в постель, и через два дня прекрасная неаполитанка была свободна, как ветер.
— До чего она вся зеленая! — шептала Маргарита.— И хромая. А зачем лента на шее? Блеклая шея?
— Прекрасная шея,— пел Коровьев, делая уже приветственные знаки спутнику Тофаны, улыбаясь во весь рот,— но у нее неприятность случилась. Хромает, потому что на нее испанский сапог надевали, а узнав, что около 500 неудачно выбранных мужей, попробовав ее воду, покинули и Палермо и Неаполь навсегда, сгоряча в тюрьме удавили. Я в восхищении,— заныл он.
— Госпожа Тофана! Бокал шампанского…— ласково говорила Маргарита, помогая хромой подняться с колена и в то же время всматриваясь в плаксиво улыбающегося ее спутника.
— Королева! — тихо восклицала Тофана.
— Как ваша нога? — участливо спрашивала Маргарита, восхищаясь своею властью легко говорить на всех языках мира, сама вслушиваясь в певучесть своей итальянской речи.
— О, добрейшая королева! Прекрасно! — искренно и благодарно глядя водяными зеленоватыми глазами в лицо Маргариты…
Молодой человек уже вкладывал в сухую ручку госпожи Тофаны бокал.
— Кто это с нею? — торопливо справилась Маргарита.— С богомерзкой рожей? Муж?
— Не знаю я этого сукина сына,— озабоченно шептал Коровьев,— кажется, какой-то неаполитанский аптекарь… У нее всегда была манера ронять себя и связываться со всякой сволочью. Ну, Азазелло пропустил… Все в порядке… Он должен по должности знать всех.
— Как рады мы, граф! {258} — вскричал он по-французски и, пока очень беспокойный какой-то фрачник целовал колени Маргариты, говорил ей:
— Не правда ли, светлейшая королева, граф Алессандро Феникс очень, очень поправился.
— Калиостро,— вдунул он в ухо Маргарите… Поцелуи теперь шли один за другим…
— С этой чуть нежней,— одним дыханием [подсказал Коровьев],— она мрачная. Неврастеничка. Обожает балы, носится с бредовой мыслью, что мессир ее увидит, насчет платка ему что-то хочет рассказать.
— Где? Где?
— Вон между двумя,— взглядом указывал Коровьев.