— Говорят, что он,— понизив голос, говорил прокуратор,— что он деньги получил за то, что так радушно принял у себя этого безумного философа.
— Получит,— негромко ответил гость.
— А велика ли сумма?
— Этого никто знать не может, игемон.
— Даже вы? — изумлением своим выражая комплимент, сказал игемон.
— Даже я,— спокойно ответил гость.— Но что он получит деньги сегодня вечером, это я знаю.
— Ах, жадный старик,— улыбаясь, заметил прокуратор,— ведь он старик?
— Прокуратор никогда не ошибается,— ответил гость,— но на сей раз ошибся. Это молодой человек.
— Скажите… У него большая будущность, вне сомнений?
— О да.
— Характеристику его можете мне дать?
— Трудно знать всех в этом громадном городе.
— А все-таки?
— Очень красив.
— А еще. Страсть имеет ли какую-нибудь?
— Влюблен.
— Так, так, так. Итак, вот в чем дело: я получил сведения, что его зарежут этой ночью.
Тут гость открыл глаза и не метнул взгляд, а задержал его на лице прокуратора.
— Я не достоин лестного доклада прокуратора обо мне,— тихо сказал гость,— у меня этих сведений нет.
— Вы — достойны,— ответил прокуратор,— но это так.
— Осмелюсь спросить, от кого эти сведения?
— Разрешите мне покуда этого не говорить,— ответил прокуратор,— тем более что сведения эти случайны, темны и недостоверны. Но я обязан предвидеть все, увы, такова моя должность, а пуще всего я обязан верить своему предчувствию, ибо никогда еще оно меня не обманывало. Сведение же заключается в том, что кто-то из тайных друзей Га-Ноцри, возмущенный поступком этого человека из Кериафа, сговаривается его убить, а деньги его подбросить первосвященнику с запиской: «Иуда возвращает проклятые деньги».
Три раза метал свой взор гость на прокуратора, но тот встретил его не дрогнув.
— Вообразите, приятно ли будет первосвященнику в праздничную ночь получить подобный подарок? — спросил прокуратор, нервно потирая руки.
— Не только неприятно,— почему-то улыбнувшись прокуратору, сказал гость,— но это будет скандал.
— Да, да! И вот я прошу вас заняться этим делом,— сказал прокуратор,— то есть принять все меры к охране Иуды из Кериафа. Иудейская власть и их церковники, как видите, навязали нам неприятное дело об оскорблении величества, а мы — римская администрация — обязаны еще за это заботиться об охране какого-то негодяя! — Голос прокуратора выражал скуку и в то же время возмущение, а гость не спускал с него своих закрытых глаз.
— Приказание игемона будет исполнено,— заговорил он,— но я должен успокоить игемона: замысел злодеев чрезвычайно трудновыполним. Ведь подумать только: выследить его, зарезать, да еще узнать, сколько получил, да ухитриться вернуть деньги Каиафе. Да еще в одну ночь!
— И тем не менее, его зарежут сегодня! — упрямо повторил Пилат.— Зарежут этого негодяя! Зарежут!
Судорога прошла по лицу прокуратора, и опять он потер руки.
— Слушаю, слушаю,— покорно сказал гость, не желая более волновать прокуратора, и вдруг встал, выпрямился и спросил сурово:
— Так зарежут, игемон?
— Да! — ответил Пилат.— И вся надежда только на вас и вашу изумительную исполнительность.
Гость обернулся, как будто искал глазами чего-то в кресле, но не найдя, сказал задумчиво, поправляя перед уходом тяжелый пояс с ножом под плащом:
— Я не представляю, игемон, самого главного: где злодеи возьмут денег. Убийство человека, игемон,— улыбнувшись, пояснил гость,— влечет за собою расходы.
— Ну, уж это чего бы ни стоило! — сказал прокуратор, скалясь.— Нам до этого дела нет.
— Слушаю,— ответил гость,— имею честь…
— Да! — вскричал Пилат негромко.— Ах, я совсем и забыл! Ведь я вам должен!..
Гость изумился:
— Помилуйте, прокуратор, вы мне ничего не должны.
— Ну как же нет! При въезде моем в Ершалаим толпа нищих… помните… я хотел швырнуть им деньги… у меня не было… я взял у вас…
— Право, не помню. Это какая-нибудь безделица…
— И о безделице надлежит помнить!
Пилат обернулся, поднял плащ, лежащий на третьем кресле, вынул из-под него небольшой кожаный мешок и протянул его гостю. Тот поклонился, принимая, пряча его под плащ.
— Слушайте,— заговорил Пилат,— я жду доклада о погребении, а также и по делу Иуды из Кериафа сегодня же ночью, слышите, сегодня. Я буду здесь на балконе. Мне не хочется идти внутрь, ненавижу это пышное сооружение Ирода! Я дал приказ конвою будить меня, лишь только вы появитесь. Я жду вас!
— Прокуратору здравствовать и радоваться! — молвил гость и, повернувшись, вышел из-под колоннады, захрустел по мокрому песку. Фигура его вырисовывалась четко на фоне линяющего к вечеру неба. Потом пропала за колонной.
Лишь только гость покинул прокуратора, тот резко изменился. Он как будто на глазах постарел и сгорбился, стал тревожен. Один раз он оглянулся и почему-то вздрогнул, бросив взгляд на пустое кресло, на спинке которого лежал отброшенный его рукою плащ. В надвигающихся сумерках, вероятно, прокуратору померещилось, что кто-то третий сидел и сидит в кресле.