— Я собираюсь его искать у масличного жома в Гефсиманском саду.
— Почему именно там?
— Игемон, Иуда убит не в самом Ершалаиме и не далеко от него. Он убит под Ершалаимом.
— Вы замечательный человек. Почему?
— Если бы его убили в самом городе, мы уже знали бы об этом и тело уже было бы обнаружено. Если бы его убили вдалеке от города, пакет с деньгами не мог быть подброшен так скоро. Он убит вблизи города. Его выманили за город.
— Каким образом?
— Это и есть самый трудный вопрос, прокуратор,— сказал Афраний,— и даже я не знаю, удастся ли его разрешить.
— Да,— сказал Пилат во тьме, ловя лицо Афрания,— это действительно загадочно. Человек в праздничный вечер уходит неизвестно зачем за город и там погибает. Чем, как и кто его выманил?
— Очень трудно, прокуратор…
— Не сделала ли это женщина? — вдруг сказал прокуратор и поверх головы Афрания послал взгляд на луну.
А Афраний послал взгляд прокуратору и сказал веско:
— Ни в каком случае, прокуратор. Это совершенно исключено. Более того, скажу: такая версия может только сбить со следу, мешать следствию, путать меня.
— Так, так, так,— отозвался Пилат,— я ведь только высказал предположение…
— Это предположение, увы, ошибочно, прокуратор. Единственно, что в мире может выманить Иуду, это деньги…
— Ага… но какие же деньги, кто и зачем станет платить ночью за городом?
— Нет, прокуратор, не так. У меня есть другое предположение, и пожалуй, единственное. Он хотел спрятать свои деньги в укромном, одному ему известном месте.
— Ага… ага… это, вероятно, правильно. Еще: кто мог убить его?
— Да, это тоже сложно. Здесь возможно одно лишь объяснение. Очевидно, как вы и предполагали, у него были тайные поклонники. Они и решили отомстить Каиафе за смертный приговор.
— Так. Ну что же теперь делать?
— Я буду искать убийцу, а меня тем временем вам надлежит отдать под суд.
— За что, Афраний?
— Моя охрана упустила его в Акре.
— Как это могло случиться?
— Не постигаю. Охрана взяла его в наблюдение немедленно после нашего разговора с вами. Но он ухитрился на дороге сделать странную петлю и ушел.
— Так. Я не считаю нужным отдавать вас под суд, Афраний. Вы сделали все, что могли, и больше вас никто не мог бы сделать. Взыщите с сыщика, потерявшего его. Хотя и тут я не считаю нужным быть особенно строгим. В этой каше и путанице Ершалаима можно потерять верблюда, а не то что человека.
— Слушаю, прокуратор.
— Да, Афраний… Мне пришло в голову вот что: не покончил ли он сам с собою?
— Гм… гм,— отозвался в полутьме Афраний,— это, прокуратор, маловероятно.
— А по-моему, ничего невероятного в этом нет. Я лично буду придерживаться этого толкования. Да оно, кстати, и спокойнее всех других. Иуду вы не вернете, а вздувать это дело… Я не возражал бы даже, если бы это толкование распространилось бы в народе.
— Слушаю, прокуратор.
Особенно резких изменений не произошло ни в небе, ни в луне, но чувствовалось, что полночь далеко позади и дело идет к утру. Собеседники лучше различали друг друга, но это происходило оттого, что они присмотрелись.
Прокуратор попросил Афрания поиски производить без шуму и ликвидировать дело, и прежде всего погребение Иуды, как можно скорее.
А затем он спросил, сделано ли что-либо для погребения трех казненных.
— Они погребены, прокуратор.
— О, Афраний! Нет, не под суд вас надо отдавать, нет! Вы достойны наивысшей награды! Расскажите подробности.
Афраний начал рассказывать. В то время как он сам занимался делом Иуды, команда тайной стражи достигла Голгофы еще засветло. И не обнаружила одного тела.
Пилат вздрогнул, сказал хрипло:
— Ах, как же я этого не предвидел!
Афраний продолжал повествовать. Тела Дисмаса и Гестаса с выклеванными уже хищными птицами глазами подняли и бросились на поиски третьего тела. Его обнаружили очень скоро. Некий человек…
— Левий Матвей,— тихо, не вопросительно, а как-то горько-утвердительно сказал Пилат.
— Да, прокуратор…
Левий Матвей прятался в пещере на северном склоне Голгофы, дожидаясь тьмы. Голое тело убитого Иешуа было с ним. Когда стража вошла в пещеру, Левий впал в отчаяние и злобу. Он кричал, что не совершил никакого преступления, что всякий по закону имеет право похоронить казненного преступника, если желает. Что он не желает расставаться с этим телом. Он говорил бессвязно, о чем-то просил и даже угрожал и проклинал…
— Меня,— сказал тихо Пилат,— ах, я не предвидел… Неужели его схватили за это?
— Нет, прокуратор, нет,— как-то протяжно и мягко ответил Афраний,— дерзкому безумцу объяснили, что тело будет погребено.
Левий Матвей, услыхав, что речь идет об этом, поутих, но заявил, что он не уйдет и желает участвовать в погребении. Что его могут убить, но он не уйдет, и предлагал даже для этой цели хлебный нож, который был с ним.
— Его прогнали? — сдавленным голосом спросил Пилат.
— Нет, прокуратор, нет.
Что-то вроде улыбки в полутьме мелькнуло на лице Афрания.