– Да, так вот, в половине января, ночью, в том же самом пальто, но с оборванными пуговицами, я жался от холода в моем дворике. Сзади меня были сугробы, скрывшие кусты сирени, а впереди меня и внизу – слабенько освещенные, закрытые шторами мои оконца. Я припал к первому из них и прислушался – в комнатах моих играл патефон. Это все, что я расслышал, но разглядеть ничего не мог. По стояв немного, я вышел за калитку в переулок. В нем играла метель. Метнувшаяся мне под ноги собака испугала меня, и я перебежал от нее на другую сторону. Холод и страх, ставший моим постоянным спутником, доводили меня до исступления. Идти мне было некуда, и проще всего, конечно, было бы броситься под трамвай на той ули це, в которую выходил мой переулок. Издали я видел эти наполнен ные светом, обледеневшие ящики и слышал их омерзительный скре жет на морозе. Но, дорогой мой сосед, вся штука заключалась в том, что страх владел каждой клеточкой моего тела. И так же точно, как собаки, я боялся и трамвая. Да, хуже моей болезни в этом здании нет, уверяю вас.
– Но вы же могли дать знать ей, – сказал Иван, сочувствуя бедно му больному, – кроме того, ведь у нее же ваши деньги? Ведь она их, конечно, сохранила?
– Не сомневайтесь в этом, конечно, сохранила. Но вы, очевид но, не понимаете меня. Или, вернее, я утратил бывшую у меня неког да способность описывать что-нибудь. Мне, впрочем, ее не очень жаль, так как она мне не пригодится больше. Перед нею, – гость бла гоговейно посмотрел в тьму ночи, -легло бы письмо из сумасшедше го дома. Разве можно посылать письма, имея такой адрес? Душевно больной? Вы шутите, мой друг! Сделать ее несчастной? Нет, на это я не способен.
Иван не сумел возразить на это, но молчаливый Иван сочувство вал гостю, сострадал ему. А тот кивал от муки своих воспоминаний головою в черной шапочке и говорил так:
– Бедная женщина… Впрочем, у меня есть надежда, что она забы ла меня…
– Но вы можете выздороветь… – робко сказал Иван.
– Я неизлечим, – спокойно ответил гость, – когда Стравинский говорит, что вернет меня к жизни, я ему не верю. Он гуманен и про сто хочет утешить меня. Не отрицаю, впрочем, что мне теперь го раздо лучше. Да, так на чем, бишь, я остановился? Мороз, эти летя щие трамваи… Я знал, что эта клиника уже открылась, и через весь город пешком пошел в нее. Безумие! За городом я, наверно, замерз бы, но меня спасла случайность. Что-то сломалось в грузовике, я по дошел к шоферу, это было километрах в четырех за заставой, и, к мо ему удивлению, он сжалился надо мной. Машина шла сюда. И он по вез меня. Я отделался тем, что отморозил пальцы на левой ноге. Но это вылечили. И вот четвертый месяц я здесь. И, знаете ли, нахо жу, что здесь очень и очень неплохо. Не надо задаваться большими планами, дорогой сосед, право! Я вот, например, хотел объехать весь земной шар. Ну, что же, оказывается, это не суждено. Я вижу только незначительный кусок этого шара. Думаю, что это не самое лучшее, что есть на нем, но, повторяю, это не так уж худо. Вот лето идет к нам, на балконе завьется плющ, как обещает Прасковья Федо ровна. Ключи расширили мои возможности. По ночам будет луна. Ах, она ушла! Свежеет. Ночь валится за полночь. Мне пора.
– Скажите мне, а что было дальше с Иешуа и Пилатом, – попро сил Иван, – умоляю, я хочу знать.
– Ах нет, нет, – болезненно дернувшись, ответил гость, – я вспом нить не могу без дрожи мой роман. А ваш знакомый с Патриарших сделал бы это лучше меня. Спасибо за беседу. До свидания.
И раньше, чем Иван опомнился, закрылась решетка с тихим зво ном, и гость скрылся.
Не выдержали нервы, как говорится, и Римский не дождался окон чания составления протокола и бежал в свой кабинет. Он сидел за столом и воспаленными глазами глядел на лежащие перед ним маги ческие червонцы. У финдиректора ум заходил за разум. Снаружи несся ровный гул. Публика потоками выливалась из здания Варьете на улицу. До чрезвычайно обострившегося слуха финдиректора вдруг донеслась отчетливая милицейская трель. Сама по себе она уж никогда не сулит ничего приятного. А когда она повторилась и к ней на помощь вступила другая, более властная и продолжительная, а за тем присоединился и явственно слышный гогот и даже какое-то улю люкание, финдиректор сразу понял, что на улице совершилось еще что-то скандальное и пакостное. И что это, как бы ни хотелось отмахнуться от него, находится в теснейшей связи с отвратительным сеансом, произведенным черным магом и его помощниками. Чут кий финдиректор нисколько не ошибся.
Лишь только он глянул в окно, выходящее на Садовую, лицо его перекосилось, и он не прошептал, а прошипел:
– Я так и знал!
В ярком свете сильнейших уличных фонарей он увидел на троту аре внизу под собой даму в одной сорочке и панталонах фиолетово го цвета. На голове у дамы, правда, была шляпка, а в руках зонтик.
