Художник спросил:
— А кто они?
— Стефанос — пастух из Араховы, вышел прямо из Гомера. Нико — его внук и просто красавец, в американо-греческом стиле. Но если нужна только голова, лучше не найти. Пока я говорила, я поняла, что Саймон ничего не рассказывал Нигелю о своем брате. Ничего он не рассказал и теперь.
— Ты еще можешь их встретить. Стефанос обычно бродит между Дельфами и Араховой. Ты сегодня ходил в ту сторону? Далеко?
— Очень далеко. — Молодой человек почему-то выглядел смущенным. — Надоело мне в долине, решил походить. И шел и шел, очень жарко, но дул ветер.
— Не работал сегодня?
Вопрос был совершенно невинный, но художник вспыхнул под грубым загаром.
Он быстро сказал:
— Нет, — и засунул нос в стакан.
Я спросила:
— И никаких панов со свирелями? И никакого Парнаса? Вы меня потрясаете!
Он окончательно засмущался.
— Нет. Говорю же, я почти ничего не делал, просто ходил. И эти головы мне осточертели. Это только хлеб с маслом. Они вам не понравятся.
— Мне очень хочется посмотреть, Саймон рассказывал, как вы здорово рисуете…
— Здорово? Саймон говорит ерунду. Я получаю удовольствие и все.
— Некоторые очень хороши, — сказал Саймон тихо.
— Ага. Эти сладенькие акварелечки. Ты читал, как на них реагируют критики. Они бесполезны, и ты это знаешь.
— Они — первый класс, и ты это знаешь. Если бы ты мог…
— Боже, опять если бы, если бы… Никому они не нужны.
— Но это то, что ты хочешь делать, и такого не делает никто! Если ты имеешь в виду, что на них трудно прожить, тогда конечно…
— Они не значат ни черта, слышишь, ни черта!
Саймон улыбнулся.
И я поняла, что его отличает от знакомого мне самоуверенного типа — ему не наплевать. Ему не безразлично, что произойдет с этим несчастным и не особо привлекательным мальчиком, хотя тот все время и грубит. И поэтому он вернулся через четырнадцать лет, чтобы узнать, что случилось с братом. Это не орестианская трагедия, он не соврал. Но ему не были безразличны его отец, Стефанос.
— Человек — не остров, полностью сам по себе. Смерть каждого человека уменьшает меня, потому что я принадлежу человечеству.
Цитата из Джона Донне. Вот так. Он принадлежит человечеству, которое в данный момент включает в себя Нигеля.
Он поставил стакан и обхватил руками колено.
— Ну ладно. Хочешь мы найдем тебе то, что продается?
Нигель сказал уже не грубо, но так же горячо:
— Ты имеешь в виду конкурентное преимущество? Трюк, чтобы заманить толпу на выставку? Продать две картинки, чтобы имя появилось в газетах? Это?
Саймон сказал мягко:
— Нужно же где-то начать. Почему бы не считать это частью борьбы? — А потом жизнерадостно. — Мы должны найти для тебя что-нибудь особенное, чтобы всем было интересно хоть взглянуть на твои картины. Рисуй под водой или прославь себя в прессе как Человек, Который Всегда Рисует Под Чарующие Мелодии Моцарта.
Нигель постепенно делался веселее.
— Скорее под Каунт Бесси. Ну и что мне тогда рисовать? Куски ржавого железа, влюбленную женщину или собаку, поедающую собаку?
— А еще можно, — сказала я, — пересечь на ослике Грецию, а потом написать иллюстрированную книжку. Я сегодня видела такого путешественника.
— Да, он сейчас здесь. Слишком устал, ничего не рассказывал, не показывал, а сразу лег спать. Разбудить его, наверное, могла бы только атомная бомба. А про меня.. Честно говоря, я чувствую, что мог бы… если бы выдался случай… А так… Бороться за каждый шаг… Послушай, Саймон, ведь все-таки главное, чтобы работа была хорошей. Великие художники не подстраивались, делали, что хотели, брали, чего желали и плевали на все… Ведь все равно победили?
Чего-то я здесь не понимала. Разговор шел на двух уровнях, они явно говорили не только вслух.
— Ты прав только частично. Великие люди знали, куда идут, но главное было — идти, а не сметать все на своем пути. Они оставались сами собой и знали, какое место в мире им принадлежит.
— Но с художниками ведь не так! Если человек знает, к чему призван, он должен или пробиться через безразличие человечества или разбиться об него. Любой поступок художника можно оправдать, если его искусство стоит того.
— Цель оправдывает средства? Нет, нет и еще раз нет!
Нигель выпрямился на стуле:
— Послушай, я ведь не имею в виду ничего ужасного, как убийство и преступление! Но если нет другого выхода…
Тут уж я не выдержала.
— Что вы, господи боже мой, собираетесь делать? Украсть ослика?
Он так резко обернулся, что чуть не упал со стула и истерически засмеялся.
— Я? Отправиться пешком в Янину и написать об этом книгу? Никогда! Волков боюсь!
— Там нет волков, — сказал Саймон, внимательно и озабоченно глядя на Нигеля.
— Тогда черепах! Хотите еще выпить? Знаете мисс Камилла, забыл фамилию, здесь по горам в полном одиночестве бегают абсолютно дикие черепахи. Представляете, встретить ее, когда до всего мили?
— Милю я, наверное, пробегу, — ответила я.
— Что случилось, Нигель? — спросил Саймон. Мальчик замер на середине движения с бутылкой в руке, покраснел, побледнел, пальцы сжались…
