Доводилось ли вам ехать через всю нашу страну на поезде в течение 12 суток? Пересекали ли вы Тихий океан, плывя из Владивостока к самой крайней точке – бухте Провидения? Высаживали ли вас часть бортовым краном в верёвочной сетке в стальной «кунгас»?? Нет? Не сомневаюсь, что нет! Почитайте мою книгу, как молодой лейтенант, выпускник инженерной Академии, романтик, не видевший ничего в своей жизни, кроме красавицы-Оки, столетнего бора и забытых Богом и цивилизацией мест, где он служил, получает назначение на Чукотку. На протяжении полумесяца добирается к назначенному месту службы. Смотрит на всю эту суровую северную красоту широко раскрытыми глазами, восхищаясь, словно художник, рисуя картину происходящего. Он обрел и вновь потерял свою первую любовь. Все дневниковые записи пронизаны этой болью расставания, невозможностью быть рядом с любимой, горечью одиночества… Кроме того, в книге много описаний природы Чукотки, величия Тихого океана, быта и обычаев чукчей, стихотворений, фотографий.
Это дневник моего отца, Абакумова Льва Дмитриевича. Он писал его в 1952 году, когда после окончания Академии имени Куйбышева, был направлен на службу на Чукотский полуостров. Это был тяжелый год для Льва Дмитриевича. Он только что расстался со своей первой любовью Нинелью и буквально в каждой странице дневника так или иначе присутствует эта горечь расставания, невозможность быть вместе с любимой… И в тоже время страстное желание доказать себе, что можно выжить в тяжелых условиях Севера, когда жизнь согревает любовь…
13 июля. Как трудно разглядеть в колеблющемся знойном мареве июльского дня милое родное лицо! Сейчас оно станем таким далеким и недосягаемым – от этого в душу пробирается тоскливое мучительное чувство, а глаза застилает непрошенная влага.
Нет, нет! Не нужно нарушать тоской трогательного очарования последних минут, пусть они останутся до конца такими же светлыми и радостными как были с самого момента отъезда в аэропорт.
Сейчас самолет взлетит с этого клочка негостеприимной земли, еще недавно одним своим названием вызывавшего в душе столько счастливых переживаний, и твое лицо, и полные усталости и тоски глаза станут всего – навсего счастливым, щемящим горло воспоминанием. Ты стоишь неподвижно и глядишь на самолет так, словно хочешь навсегда запомнить это мгновение, и от этого мне еще горше.
Вот уж и дежурный по аэровокзалу уходит из самолета, попутно возмущаясь, что какая-то чешка из Праги посадила в кресло ребенка и поэтому одному из пассажиров не хватило места! Ее успокаивает пограничник, встречавший самолет во Львове, подполковник лет тридцати пяти, с простым открытым лицом. Он смущенно хмурится и торопит дежурного, говоря, что командир корабля сам что-нибудь сделает и что очень неудобно делать чешке замечание. Так сказать «международный конфликт».
Меня кто – то тормошит и заставляет сесть в кресло. Звонко захлопнулась дверь, дверь в твой мир, мир, в который я вложил всю свою любовь к красоте, мир, из которого хотел я сделать сказку; но вот взревели моторы – самолет пошел на старт, промелькнули в последний раз постройки аэропорта, кущи деревьев, таксомоторы у подъезда. Мучительно ищу среди них стройную маленькую фигурку в черном и не нахожу.
Самолет отрывается от земли, и во всем теле вдруг появляется какая – то необычная легкость; мысли бегут четко и ясно.
Неожиданно откуда – то из глубины сознания приходит мысль, редкая и жестокая в своей неопровержимой ясности – один! Снова один со своей бесконечной мечтой о счастье. Под крылом самолета в спокойном величии проплывает Львов, а навстречу уже несутся в бездонной синеве небосвода легкие кучевые облака.
В сознание властно и требовательно навстречу рвется новая жизнь, незнакомая, полная неожиданностей и приключений. Переплетаясь с тем, что было, она дает что – то новое сильное, еще не вполне осознанное, но большое, заставляющее всей душой стремиться вперед навстречу трудностям с твердым сознанием преодолеть все.
Бескрайние просторы; плывут под крылом корабля зеленые кущи рощ, озера, реки. И без конца и края текут и текут мысли, мысли о том, что осталось за бортом самолета. Бегут, повторяя каждое сказанное слово, каждый сердечный порыв. Бегут мысли, медленно, но верно, гасят бурю переживания, гаснет рассудок, погружаясь в бесконечную сладкую дрему, сознание гаснет, человека охватывает глубокий сон.
Как странно! Тихо шумит листва, словно подчеркивая охвативший ее мрак, острый и пряный аромат цветущих лип могучей пьянящей силой заставляет тяжело вздыматься грудную клетку.
Глаза. Огромные от резких ночных теней. Отчего они так блещут, словно в них струится огонь – нет, слезы льются – непрошенные и обильные. Словно драгоценные камни, сверкая в лунном свете отдаленного окна, бессильные побороть себя, прыгают и дрожат губы, снова и снова вызывая потоки слез. Мечутся непонятные бесформенные мысли. Где, когда, отчего, кто льет эти слезы, такие горькие и в то же время полные невыразимой прелести. К горлу подкатывается горький соленый клубок и душит, душит!
Почему так сладка эта робкая неумелая ласка огрубевшей в труде руки, прижатая к лицу моей ладонью. Как неумело и судорожно скользит она по лицу, порываясь, словно стремясь сжать его все в своем маленьком кулачке, стараясь оторвать от лица что – то невидимое, но такое родное, от чего невозможно отказаться, без чего нельзя дальше жить. В каком – то стремительном движении утопающего человека судорожно открываются, с трудом делая вдох, словно это последний глоток перед надвигающимся, чем – то неизбежным, грозным и бесформенным, что душит, не дает вздохнуть полной грудью словно тяжелый ночной кошмар – горе – огромное – мутит рассудок, гасит сознание, мраком окутывает сознание.
