Написать единую краткую историю девяностых сегодня невозможно. Невозможно представить себе единый нарратив: это странное время, пестрое время, о котором смогут рассказать только тысячи голосов. «Мои девяностые» — это книга, в которую вошли эссе и интервью писателей, поэтов, философов, публицистов, которые публиковались в журнале «Сеанс». Составитель — Любовь Аркус. Среди авторов: Дмитрий Пригов и Дмитрий Быков, Полина Барскова и Мария Степанова, Александр Тимофеевский и Константин Мурзенко, Екатерина Шульман и Юрий Сапрыкин, Дмитрий Галковский и Людмила Петрушевская. Эти тексты появились в разное время: одни — в девяностые, другие — в нулевые и в самом начале двадцатых XXI века. Каждый из них — свой особый взгляд на эпоху перемен.
Любовь Аркус
МОИ ДЕВЯНОСТЫЕ
пестрая книга
САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
«СЕАНС»
2021
SHOP.SEANCE.RU
МОИ ДЕВЯНОСТЫЕ
ПЕСТРАЯ КНИГА
ББК 63.3(2Рос)
УДК 94(470)
М74
Мои девяностые. Пестрая книга / Сост.
В сборник вошли воспоминания о первом десятилетии новой России, записанные в конце 1990-х, в 2000-е и 2020-е. В оформлении издания использованы фотографии из архивов журнала «Сеанс» и агентства
Редакция приносит свои извинения тем фотографам, чьи имена не удалось установить
© 2021
Мастерская «Сеанс»
СОДЕРЖАНИЕ
3. ДЕВЯНОСТЫЕ ИЗ ДЕВЯНОСТЫХ
Дмитрий Пригов
Жизнь победила никому не известным способом
Александр Гольдштейн
Темнеющий воздух
Людмила Петрушевская
Незабываемый 1991-й
Михаил Берг
Кессонная болезнь
Сергей Кузнецов
Страна победившего постмодернизма, год 1993-й
Константин Мурзенко
Отмороженные
Александр Тимофеевский
Евгений. Утешение Петербургом
2. ДЕВЯНОСТЫЕ ИЗ НУЛЕВЫХ
Генриетта Яновская
«Конец века. Выдох века. Наш выдох»
Лев Рубинштейн
«Мир менялся на глазах, как в пластилиновом мультфильме»
Виктор Топоров
Сон во сне
Иван Дыховичный
«Мы все оказались в эпицентре землетрясения»
Павел Кузнецов
Русский лес в конце столетия
Эдуард Лимонов
СМРТ
Эдуард Джафаров
«Маленькая стрелка летела как сумасшедшая, а большая еле ползла»
Дмитрий Галковский
Погрешность измерения
Дмитрий Быков
«Выживание, стыд, страх, одиночество — вот мои 1990-е»
Евгений Фёдоров
«Не жизнь, а сплошное road movie...»
1. ДЕВЯНОСТЫЕ ИЗ ДВАДЦАТЫХ
Екатерина Шульман
«Я не думаю, что мы доберемся до истины»
Юрий Сапрыкин
«Никто не думал о человеческом достоинстве»
Полина Барскова
Бумажные черные силуэты, вырезанные из тьмы...
Александр Баунов
Бездомное время
Мария Степанова
«Когда не понимаешь, где у ситуации вход и выход, но ты внутри»
Мария Степанова
Летчик
поэт, художник
1940–2007
Жизнь победила никому не известным способом
«Чувствую, что в воздухе носятся огромные деньги!» — расширив глаза, восклицал художник Гундлах, даже несколько раздувая ноздри, принюхиваясь вроде. Отчего реальность носящихся в атмосфере денег приобретала некую степень достижимости. Кстати, этот же Гундлах весьма охотно показывал лишний ряд зубов, белых и ядреных, наросших у него глубже основных и обиходных. Но это так, к слову. А деньги носились перед нашим доверчивым и неискушенным воображением на заповедных тогда еще для робких советских существ улицах Западного Берлина. Носились ли они, не носились — сейчас уж трудно и восстановить с достоверностью. Но Европа тогда была действительно на пике своего экономического расцвета и в кипении некой энергии, освободившейся после превозмогания восточного колосса в многолетнем их противостоянии. Мы же, группка московских андеграундистов, выбравшись впервые из своих конурок, квартирок и подвалов, сразу же попали в самый искусственно-взрощенный и рекламно наираскрашенный западный заповедник. Еще стояла разделяющая стена, за которой полуспал, полутомился, полуворошился Восточный Берлин. Некий ужас и восторг (почти на генетическом уровне) манил к стене с ее кафкианскими пропускными пунктами. И мы шли. На противоположной стороне переминались мрачновато-помятые советско-немецкие люди. Такими они являлись нам, представшими перед ними уже как бы в западном неоновом ореоле. Но, естественно, с тяжелой атавистической коростой в душе, превышавшей всякую мрачноватость и как бы помятость восточных немцев. Эта кентавричность существования долго еще, помню, не оставляла меня. Тогда и потом я часто врубался носом (иногда и до крови) во всякие стеклянные витрины и двери, столь немыслимо прозрачные, что нарушали привычный механизм узнавания, опознания границ между разнородными пространствами. Душа просто возликовала, когда из вышеупомянутого Берлина, отлетев краткосрочно в Софию, выйдя в аэропорту, обнаружил я милые мутные и запятнанные стекла и надпись на стенке бара: «Кофе няма». В Москве тогда было тоже «няма» всего: кофе, сигарет, чая и прочих продуктов типа сыра и колбасы. Их-то вместе с носильными шмотками и техникой все везли и везли озабоченные толпы новых посетителей, возвращавшихся из дальних обеспеченных пространств.
