— Я отношусь к тому поколению, для которого события в стране являются также и событиями в частной жизни. Но перед тем как говорить про путч, про октябрь 1993 года (про это все вам будут говорить, никуда не денешься), я расскажу про один разговор, случившийся у меня с сотрудником нашего театра. Он у нас был главным пожарником, человек немолодой, в прошлом педагог по литературе, ветеран войны, участник какой-то важнейшей битвы — то ли Сталинградской, то ли Курской. Я его всегда поздравляла и с праздником Победы, и с годовщиной этой битвы. Он ко мне относился хорошо, разрешал мне курить в театре, и только я его могла уговорить не очень сильно ругать артистов за курение. И вот он пришел ко мне и сказал, что хочет уволиться. Это было после реформы. Он сказал, что они работают через два дня на третий, им приходится здесь обедать и ужинать, и если ходить в буфет, да еще тратить деньги на дорогу, то вся зарплата уйдет на это. Понимаете? Я заплакала. Что их жалкие гроши приходится оставлять в нашем буфете. Он был коммунистом, я — нет. Но я сказала ему, что мы оба и все вокруг, все без исключения, виноваты в том, что произошло. Не реформаторы, а все, кто жил в этой стране и либо довел ее до этого состояния, либо присутствовал при этом. «А теперь, — сказала я, — надо перетерпеть и из каждого положения находить выход. Вы пожарная охрана. Театр купит плитку, асбестовые прокладки. Варите картошку здесь, не ходите в буфет». Это было для меня такое серьезное испытание. С одной стороны, понимать неизбежность реформ как единственно возможный путь для страны, а с другой — видеть перед собой этого труженика моего театра, честного человека, прошедшего войну, в один момент потерявшего все свои сбережения, и — как бы там ни было! — в очередной раз принесенного в жертву.
— Да, конечно. Всего несколько месяцев прошло после путча, еще было очень живо в памяти то, как мы стояли у Белого дома в августе. Я помню свое глубокое изумление от того, сколько людей собралось. И какие у всех были прекрасные лица! И никто не толкался, не огрызался, никто никому не наступал на ноги в этой толпе. Странное чувство восторга и... страха от этой общности. Ведь это не театр, не сцена, это улица, это площадь. Меня тащили на трибуну, а я не хотела отойти от этих людей, я хотела — впервые — быть в толпе, частью ее. Я уже тогда понимала, что это уникальный миг (смеется): «Я была тогда с моим народом там, где мой народ, к несчастью, был». То есть вот это «вместе». Очень странное чувство для человека моей профессии — быть не одной, не с артистами, а со всеми. Не знаю, насколько это важное событие было для страны. Наверное, для страны было гораздо важнее все, что было потом. Торможение реформ, обнищание населения, распри наверху, отголоски каких-то грязных склок, фарс, в который превратился суд над компартией, после чего все пришло к тому, к чему пришло. Не будем давать этому названия. К тем трем дням в августе 1991 года это не имело никакого отношения.
— Хотелось бы. Но не получается. Сразу же после августа произошел неотвратимый, необратимый раскол между теми, кто был по эту сторону баррикады. И если бы не это обстоятельство, никакая власть бы не справилась с таким черным делом: уничтожить этот хрупкий, только возникший зародыш гражданского общества. Понимаете... Любая власть любит лесть, любая власть любит, чтобы ее обслуживали. И это сразу же началось, да еще как... Наперебой, перекрикивая друг друга, расталкивая друг друга, желая предугадать и предвосхитить малейшее желание...
— Вот именно люди, которые стояли там, в большинстве своем не имели к этим пляскам вокруг пирога никакого отношения. Восьмой, что ли, подъезд Белого дома охраняли актеры. Руководителем этой команды был Игорь Кваша. Вы когда-нибудь слышали, чтобы Кваша рассказывал о своем участии в защите Белого дома? А по телевизору в последующие дни выступали в основном те, кто заглянул туда на часок или следил за событиями из собственной квартиры. Я даже не очень осуждала поначалу тех своих, кто потянулся в начальственные кабинеты с хвалебными одами и предложениями разнообразных услуг. Времена наступали смутные, экономически нестабильные: все боялись за свои театры, свои издательства, киностудии, музеи, журналы... Такие соблазны, очень понятные... Но потеря энергии, потеря цели, раскол и глобальная подмена произошли именно тогда, в первые месяцы после путча.
