В тот день – это был летний полдень, – вы с Грацией встретили Клаудию на рынке в Лекко. «Угадай, кого я видела, – сказала мне жена, сияя от радости, – Лучо Баттисти и Грацию!» – «Шутишь! И что он сказал?» – «Мы обнялись, мы так громко разговаривали, что все на рынке столпились вокруг нас, казалось, что тут деревенский праздник… С ума сойти, – сказал он, – мы стоим в двух шагах и не видим друг друга». – «А ты пригласила его к нам?» – «Я знаю наизусть все его песни, я так давно не видела Лучо, и ты думаешь, что я встречу его на рынке и не приглашу к нам?» – «Ну мало ли, вдруг ты забыла его самую главную песню…» – «Скорее ты забудешь одну из своих…» – «Так они приедут?!?» – «Да, завтра к обеду». Я тут же выбежал в сад, чтобы позвать Витторио, своего верного садовника, и попросить его покосить траву. «Но я только что косил», – сказал он. «Не важно, покоси еще раз». Витторио больше всего на свете не любит, когда его просят переделать работу, которую он только что сделал. Для него это как восхождение на К2[185]. «И тогда, – жаловался он, – когда приезжала Мина, вы меня заставили дважды косить траву». – «Всегда, когда приезжают лучшие, – ответил я, – приходится косить траву дважды». Хоть он и привык к таким разговорам, все равно немного удивился. «Не то чтобы я лезу в ваши личные дела, – сказал он мне с ноткой сарказма, – просто хочу знать заранее: таких людей еще много?» – «Каких?» – «Лучших». – «Нет, только мы трое». – «Во всей Италии, наверное». – «Во всей Европе». После моего решительного заявления он снова заулыбался. Ему было не важно, что ты, Мина и я были самыми лучшими, важнее то, что я был единственным, кто в это верил; это успокаивало его, он знал, что косить траву дважды за один день придется только ради этих троих людей. Следующий день был прекрасен, лужайка напоминала бильярдный стол, и все было готово для вашей встречи. Мы крепко обнялись, очень крепко, насколько я помню. Прошло двадцать пять лет с нашей первой встречи. Тогда ты был еще никем и пришел с Моголом ко мне домой в Милане. «Я познакомлю тебя с парнем, который скоро станет знаменитым, – сказал мне Могол, его распирало от восторга, как всегда, когда он в чем-то уверен, – он необыкновенный автор, и вместе мы написали для тебя песню, которая будет продаваться миллионными тиражами». Должен сказать, что в первый раз ты мне не очень понравился. Может, потому, что, пока Могол воспевал твои достоинства, а я молча смотрел, ты никак не пытался прервать эту лавину дифирамбов. Потом я понял, что это твоя обычная реакция, и даже это мне было в тебе симпатично. Та песня называлась «Per una lira» («За одну лиру»). Я откровенно сказал, что мне она не нравится. Затем Могол всеми силами попытался донести до меня смысл текста, а мы оба знаем, как он себя ведет, когда всеми силами пытается кого-то в чем-то убедить, – он широко раскрыл глаза, как хищник, увидевший добычу, и принялся медленно-медленно подкрадываться, ближе, ближе, пока его рот не оказался в двух сантиметрах от моего, он двигался как осьминог, говорил со всеми частями моего тела: глазами, волосами, ушами, ноздрями; нашептывал, будто хотел загипнотизировать. «Ты понимаешь, что этот человек продает все свои мечты за лиру, – говорил он, – и ее тоже, за эту лиру?» – «Да, и в самом деле маловато», – сказал я и тут впервые услышал, как ты смеешься. Твой смех был настолько заразительным, что мне было почти жаль отказываться, но я был тверд и не уступил даже Моголу, хотя и согласился – у текста был глубокий смысл. Но сейчас все по-другому. Мы виделись года четыре назад. Пусть ты немного округлился за это время – даже мой садовник был очарован и обрадовался, что дважды за один день подстриг траву. После небольшой прогулки мы сели за стол – ты, я, Грация, ваш сын и Клаудия, – время от времени порыв горячего ветра подстегивал нашу беседу, продолжавшуюся с одиннадцати часов дня до двух ночи. Мы говорили о самом разном, рассуждали о жизни, о людях, но прежде всего о нашем маленьком мирке певцов, актеров, звукозаписывающих компаний, кино, телевидения и юристов. Возник даже какой-то странный спор, мы критиковали, но при этом не называли имен. Чтобы каждый из нас в случае ссоры имел алиби и мог сказать: «Нет, я не имел в виду ни Вендитти[186], ни Де Грегори»[187](например). Но зачастую слова или даже обрывки слов, что чаще, относились к человеку, чье имя нельзя было игнорировать – Моголу. Думаю, что меня, как и всех, больше всего на свете удивляет конец дружбы, помолвки или брака. Почему так происходит? Два человека встречаются, путешествуют по Италии на лошадях, строят рядом дома, снова и снова добиваются успеха, волнуют сердца трех поколений, и в один день, в один час все это заканчивается. «Почему?» Ответа не было. Но ты много говорил. Может, чтобы запутать меня, а может, чтобы показать – виноват не лично Могол или Лучо Баттисти, а человеческая природа в целом, ведь человек с рождения носит в себе это абсурдное желание доказать, что ему никто не нужен и что он может прекрасно обходиться сам по себе. «Даже если это правда, – сказал ты мне, – что продажи моих дисков упали после распада нашего дуэта, но ведь и он тоже перестал блистать с того дня». Эти слова, тяжелые, словно свинец, упали на стол, и в воздухе разлилась странная тишина, полная образов и воспоминаний. Я заметил в твоих глазах ностальгию, свойственную тем, кому больше не нужен успех, потому что у них его было так много, возможно, слишком много, и кто знает, сколько еще будет, но они не знают, что с ним делать, ведь все, что им нужно, – это быть рядом с другом. Тем самым другом, который подарил твоим волшебным нотам столько чувства, и вы были будто две половинки одной души, где ты был музыкой, а Могол – поэзией. Ты спокойно взял бутылку вина и налил себе бокал… а затем, изобразив полуулыбку, посмотрел на меня, как будто настала моя очередь нарушить молчание… «И что теперь? – спросил я с усмешкой. – Что будем делать?» – «Думаю, мы должны чаще видеться, – сказал ты, – делать что-то вместе, не обязательно для публики, главное, чтобы нам нравилось…» – «Я согласен. Единственная опасность заключается в том, что если мы будем слишком уж веселиться, то добьемся успеха». Мы начали смеяться и шутить, вместе с Клаудией и Грацией, и болтали до позднего вечера, и, вероятно, за всем этим смехом и шутками я не рассмотрел твое душевное состояние. Через три дня ты позвонил мне и сказал, что будешь проездом в Мольтено[188]и что, если я не против, с удовольствием заедешь в Гальбьяте пообщаться. В тот день у меня была назначена встреча в Милане, и из-за нескольких досадных происшествий я забыл тебе перезвонить. На следующий день я позвонил тебе домой, но никто не ответил. Прошло уже много дней, недель, и я понимал, что поступил не самым лучшим образом. Но я был уверен, что когда мы снова встретимся – я признаюсь, что был засранцем, извинюсь, и мы помиримся. Однажды я позвонил Мине и сказал, что у меня появилась потрясающая идея. «Какая?» – спросила она. «Записать по-настоящему шикарный альбом… ты, я и Баттисти. Я придумал и название: «H2O», конечно, ты будешь «H»… что думаешь?» – «Идеальная формула, – сказала она, – если все получится, несколько месяцев не будем страдать от жажды. Когда начнем?» – «Я позвоню Баттисти, мы приедем прямо к тебе домой и все обсудим». С того момента я начал искать тебя повсюду, везде оставлял сообщения, но ты исчез. Даже в Sony не знали, где ты. Наконец через двадцать дней мне удалось поговорить с тобой по телефону, и я понял, что в тот день в Гальбьяте совершил нечто непоправимое. Какой бы многообещающей и забавной ни была идея записать альбом втроем, этого было мало, чтобы унять ту боль, которую я тебе причинил. Тон твой был холоден, хотя я всячески пытался его отогреть, насколько это было возможно в телефонном разговоре между Лондоном и Римом, но все было напрасно. Чем больше я говорил, тем больше понимал, что не заслуживаю доверия: мои извинения, увы, сопутствовали просьбе о работе и потому не были совсем бескорыстны. «Идея прекрасная, – сказал ты мне, – но я должен подумать… к сожалению, у меня есть другие планы, мне придется их немного перестроить». – «Понятно… в любом случае, я больше не буду тебе звонить… если решишь дать добро этому проекту, который, как мне кажется, станет хорошим подарком твоим поклонникам, поклонникам Мины и двум моим фанатам, то знай, что мы с Миной готовы». – «Почему вы?» – «Потому что это была моя идея». На мгновение холод, разделявший нас, рассыпался от слабого смешка, который ты не смог сдержать, и это заставило меня надеяться на твой ответный звонок. Но я позабыл, что мы находимся на земле. И здесь мы рассуждаем иначе, чем в том месте, где ты сейчас. Оттуда, где ты сейчас находишься, все видится куда яснее. Под другим углом. Сквозь призму хрустальной чистоты, чьи настройки уникальны и в то же время универсальны. Но не здесь. Здесь уже не осталось места для телефонного звонка, гордость, на этот раз уже не только твоя, но и моя, заняла место понимания. Поскольку ответ должен был дать именно ты, я больше не звонил тебе. Я не говорил, но, вероятно, думал, что, будучи «кем-то», не могу так опускаться. И мысли не допустив, что я был бы кем-то на самом деле, если бы сделал второй и даже третий звонок. Но здесь, где ты нас оставил, это было невозможно. Облако гордости и безразличия рассеивается только тогда, когда исчезает и друг. Хорошо, что ты не исчез! Ты оставил здесь только свою телесную оболочку, немного потрепанную. Но где бы ты ни был теперь, ты можешь выбирать. Можешь, например, вернуть себе тело, которым владел в молодости, когда пел «Giardini di Marzo» («Мартовские сады»), и можешь изменить в нем то, что тебя не устраивает. Или взять себе тело ребенка или то, которое было у тебя в старости. По закону, согласно которому ничто не исчезает бесследно, весь опыт твоего материального тела останется нетронутым, навсегда, в каждой фазе, с тех самых пор, как твоя жизнь зародилась в утробе матери. И «Там», на фоне фантастических пейзажей Вселенной, ты сможешь почувствовать себя одновременно ребенком, подростком, молодым человеком и взрослым. Ибо нельзя забывать – каждое существо, в силу самого факта своего существования, ЕДИНО, истинно, добросердечно и прекрасно, это есть четыре великих таинства. И теперь ты познал и получил подтверждение пятого таинства: каждое существо ВЕЧНО. Из земной жизни, с любовью!
