— Да ничего такого, — пожала плечами Ясмин. — Просто еще один писатель с тоненьким карандашиком.
— Потерпи немного, — сказал я, — следующий будет тоже писатель, но вряд ли ты с ним соскучишься.
— Это кто же?
— Мистер Бернард Шоу.
Чтобы попасть в Хертфордшир, а точнее, в Эйот-Сент-Лоренс, нам пришлось проехать Лондон насквозь, и по пути я инструктировал Ясмин насчет этого литературного клоуна.
— Начнем с того, — начал я, — что Шоу убежденный вегетарианец. Он ест только сырые овощи, фрукты и злаки. Не думаю, чтобы он взял у тебя конфету.
— Ну и что же мы будем делать, подсунем ему морковку?
— Может, редиску? — предложил я.
— А он ее съест?
— Вряд ли, — сказал я. — Так что остановимся на винограде. Купим где-нибудь в Лондоне кисть винограда и обработаем одну из виноградин этим нашим порошком.
— Это сработает, — кивнула Ясмин.
— Обязано сработать, — сказал я. — Этот мужик без жука ни на что не способен.
— А что с ним такое?
— Да никто толком не знает.
— Может, он практикует благородное искусство самоудовлетворения?
— Нет, — сказал я, — Шоу равнодушен к сексу. Он что-то вроде каплуна.
— Вот же черт.
— Он худой, долговязый старый каплун с потрясающим самомнением.
— Каплун — это ты намекаешь, что хозяйство у него не в порядке? — спросила Ясмин.
— Не знаю, не уверен. Ему шестьдесят три, он женился в сорок два из соображений дружбы и удобства. Никакого секса.
— Откуда ты знаешь?
— А я и не знаю, но такою общее мнение. Он сам однажды признался: «У меня не было никаких сексуальных приключений до двадцати девяти лет…»
— Небольшая задержка в развитии.
— Я сомневаюсь, чтобы они у него и вообще были. Его преследовали многие известные женщины, но неизменно без успеха. Актриса Пат Кемпбелл, эта роскошная женщина, как-то про него сказала: «Он член какого-то там общества, но этим его членство и ограничивается».
— Хорошо сказано.
— Его диета, — продолжил я, — сознательно направлена на максимальную умственную активность. «Я заявляю, — писал он однажды, — что питающийся виски и мертвыми телами не способен на хорошую работу».
— В отличие, следует понимать, от виски и живых тел.
Быстро она врубается, наша Ясмин.
— Он социалист и марксист, — добавил я. — Считает, что всем должно заправлять государство.
— Тогда он даже больший осел, чем я думала, — сказала Ясмин. — Мне уже хочется взглянуть на этого Шоу, когда его шарахнет жучиный порошок.
По пути через Лондон мы купили на Пикадилли, в магазине Джонсона, прекрасную кисть оранжерейного мускателя. Виноград был кошмарно дорогой, бледно-желтовато-зеленый и очень крупный. К северу от Лондона мы остановились на обочине и достали жестянку жучиного порошка.
— Может, удвоим дозу? — спросил я.
— Утроим, — твердо сказала Ясмин.
— Думаешь, это безопасно?
— Если то, что ты рассказывал, правда, на него потребуется половина жестянки.
— Ну, хорошо, — сказал я и пожал плечами. — Утроим так утроим.
Мы выбрали виноградину, висевшую в самой нижней точке грозди, и осторожно сделали на кожице маленький надрез. Я выскреб немного мякоти, а затем засыпал на ее место тройную дозу порошка, аккуратно умял булавочной головкой, и мы продолжили свой путь.
— Ты понимаешь, что это будет впервые, когда кто-либо получит от нас тройную дозу.
— Не беда, — беспечно махнула рукою Ясмин. — Этот человек явно лишен полового влечения. Тут даже задумаешься, не евнух ли он. У него случаем не писклявый голос?
— Не знаю.
— Чертовы писатели, — проворчала Ясмин, а затем устроилась на сиденье поглубже и провела остаток пути в мрачном молчании.
Дом Шоу оказался большим непривлекательным кирпичным строением с довольно приличным садом. Когда я остановился около него, было двадцать минут пятого.
— Ну и что же мне делать? — спросила Ясмин.
— Ты обойдешь дом до самого края сада и найдешь там маленький деревянный сарай со скошенной крышей. В этом сарае он и работает. Сейчас он тоже, наверное, там. Просто вломись туда без предупреждения и разведи свой всегдашний треп.
— А что, если я наткнусь на жену?
— Придется рискнуть, — сказал я. — Но, скорее всего, ничего такого не будет. И скажи, что ты вегетарианка, ему это понравится.
— Как называются его пьесы?
— «Человек и сверхчеловек», — сказал я. — «Доктор перед дилеммой», «Майор Барбара», «Цезарь и Клеопатра», «Андрокл и лев» и «Пигмалион».
— А если он спросит, какая мне больше нравится?
— Скажи «Пигмалион».
— Хорошо, я скажу «Пигмалион».
— Льсти ему напропалую. Скажи ему, что он не только величайший драматург, но и величайший музыкальный критик изо всех, когда-либо живших. А в общем, не очень беспокойся, много говорить тебе не придется. Говорить будет он.
