«Дмитрий Донской» – это масштабная картина с подробно разработанными характерами главных героев на фоне шестидесяти тысяч человек. Не нужно повторять ошибок Озерова.
В «Донском» может быть замечательный контрапункт в итальянской и вообще европейской музыке.
Что-то вроде концерта в Кремле. Поют итальянцы, играет походный органчик, а наши слушают. Потом задаривают иноземных певцов и музыкантов (а своих бьют?). Но хорошее соединение.
Крещение. Иордань на реке. Купание в ледяной купели.
Сражение. Из тумана на камеру после начала битвы, очень тонкой и пронзительной по звуку, выходят полуубитые люди в обнимку (или почти под руку) – пронзенный насквозь русский и обезглавленный ордынец.
П. П. Кадочников в роли кого-то из бояр в Крещение лезет в прорубь на глазах у Дмитрия.
При Дмитрии Донском церковь была скромной, целомудренной, благородной и достойной. Это потом пришел разврат и внешность.
Одна из отправных точек – междоусобица в русских землях.
И тот, кто в междоусобной стычке отрубил кому-то руку, и тот, кому ее отрубили, должны вместе идти на Куликово поле и вместе там стоять.
Молитва войска Дмитрия. Проскок быстрый князя вдоль войск. Дмитрий на белом коне – и все войско по мере его продвижения встает на колени. Панорама с отъездом вверх на очень общий план. Молитва.
«Человеческий дух был унижен необходимостью братоубийства».
«История Российская». В. Н. Татищев.
Занятно, что понятие «любовь» никак не принималось в расчет при женитьбах Великих князей. Важно было родниться с именитыми и мощными соседями. Что это с точки зрения физиологии и чувственности? А понятие ревности?
Москва долгое время была просто в ряду сильных княжеств. Почему же именно Москва объединила всех вокруг себя? Почему ей суждено было стать тем ядром, вокруг которого все сплелось и объединилось?
«Самый упрямый русский человек XIV века – Олег Рязанский».
Богомаз, которого не пускают на Куликово поле, чтобы не убили. Бьют и запирают в церкви.
Дмитрий Боброк. «Под трубами повит, под шеломами взлелеян, с конца копья вскормлен». Пришел служить не Великому князю, не Москве, а чему-то большему. Знал требы, по крику птицы определял, есть ли кто чужой в лесу. Хороший, дающий большие возможности персонаж!
Рязанцы, выходящие на брань, применяли приемы ордынцев.
Орда – это ёные. Паразитирующее государство, интересующееся только наживой, в любом виде. Только материальное, только под себя и только с выгодой.
Может быть, в «Дмитрии Донском» можно сделать сцену Великой пасхи. Праздника истинно христианского, нежного, мощного. Всеобщее единение в Вере.
А еще м. б. какая-то междоусобица, происходящая в Пасху, и кто-то неожиданно воскликнет: «Христос воскресе!», и ему ответят все: «Воистину воскресе!», и вчерашние враги начнут обниматься.
За спинами воинов на Куликовом поле стоит один только мальчик, которого защищают все эти сто тысяч человек.
Невозможность перешагнуть через что-то, чему, видимо, нет названия. (Михаил Тверской в колоде, не желающий бежать.) Что-то, что пронзительно просто и совершенно необъяснимо. Русский стоицизм, упорство без страха смерти, но со страхом перед тем, что, предав, не найти покоя в совести, не быть счастью.
Для Михаила Тверского – гибель есть логическое завершение положения, в которое его поставила судьба. Он не может не «испить сей чаши», ибо тогда перестанет быть самим собой.
Княжья дума: послы и бояре… Дмитрий сидит, слушает, смотрит, потом с самым серьезным видом просит его подождать и уходит. По переходам идет все быстрее, почти уже бежит… К жене!.. Любовь страстная!.. Потом опять – князь с важным видом среди послов.
История с первыми деньгами Дмитрия Донского.
Разбираются чьи-то дела, кого-то наказать должны, а Дмитрий об одном мечтает – как свою денежку новую Евдокии показать.
Понятность, ощутимость того, о чем хочется говорить. Чтобы дошли до других то уважение и гордость, которые мы испытываем, рассказывая свою историю. Нужно, чтобы в зрителе, даже совсем отдаленном от наших корней, возникало чувство глубокого уважения к земле, родившей этот народ.
Леденец за щекой маленького Дмитрия Донского перед исповедью. Стоит в храме и леденеет от ужаса – и ничего не слышит, кроме перекатывающегося и, как ему кажется, слышного всем леденца между зубов… Даже расплакался. Никто не может понять почему.
Ушкуйники. Позорная их гибель. Позорная и жизнь в разорении своих же – русских.
Арапша – царевич-чингизид. «Карла станом, но великан мужеством» по Карамзину.
Сомнения Дмитрия: «Имею ли право?» Молитвы у гробницы Алексея. Страх не за себя, а за то, что м. б. не имею права губить людей, которые верят.
