Сколько Оля себя помнила, в семье у них любые разговоры, прямо или косвенно касающиеся вопросов любви и пола, были под жесточайшим запретом. Впрочем, без формального запрещения, но стоило кому-нибудь нарушить табу, как тут же вмешивалась недремлющая Ираида Ильинична или Олина тетка, разделявшая многие взгляды и заблуждения сестры, которые она с наивностью малого ребенка считала своими собственными.
О причине, по-видимому, не догадывалась не только Оля, у которой, как и следовало ожидать, довольно рано проснулось любопытство к тому, что так тщательно скрывалось и упорно замалчивалось, но и сама Ираида Ильинична. Незаметно, безотчетно взрастила она в себе ханжески лицемерное неприятие всего, что так или иначе связано с отношениями между мужчиной и женщиной, какими бы чистыми и естественными они ни были. Овдовев, она погоревала не больше и не меньше положенного, а когда испытала первые неудобства одинокой безмужней жизни, ни минуты не колеблясь, не откладывая в долгий ящик, так завалила себя работой, что ни сил, ни возможности уступить искушению у нее уже не было. Время шло, характер Макуниной заметно портился, но тело перестало доставлять ей досадные хлопоты. И наконец наступил момент, когда она почувствовала себя свободной. А привычка осталась: ни в учительской, ни в ее рабочем кабинете, ни во время доверительных бесед с приятельницами, ни тем более дома — нигде никому не позволялось приподнимать завесу над давно и, как казалось Макуниной, надежно похороненными желаниями.
Со временем привычка укоренилась, особенно у Марии Ильиничны, чье ревнивое старческое стремление непременно быть в курсе всех событий, происходящих в семье, превратилось в назойливую подозрительность. Ей постоянно казалось, что от нее что-то скрывают.
Однажды шестилетняя Оля добралась до отцовских книжек, занимавших самый большой шкаф, обычно стоявший запертым. Замки вообще были в чести у обеих сестер. Уходя в школу, Ираида Ильинична второпях оставила ключ. Тетка еще не успела затворить входную дверь, а Оля уже сидела на диване с альбомом репродукций с фресок и скульптур Микеланджело.
Мария Ильинична застала ее рассматривающей «Бородатого раба», изображенного художником в мраморе и, по обыкновению, без фигового листа.
— Теть Маш, а это что? И почему он раздетый? Ему не холодно?
— Ты где взяла альбом, негодница?!. С таких-то лет!..
Тетка больно отшлепала малышку сухой хлесткой ладонью и до конца дня внушала ей, что неприлично смотреть картинки, на которых нарисованы голые люди.
Как-то у Макуниных собралось женское общество. Жили они в те годы на частной квартире, без удобств, с печным отоплением. Пришли Эмилия Львовна Шерман, ставшая наперсницей Ираиды Ильиничны, и еще две одинокие дамы, тоже чопорные и манерные. Пили чай. Оля возилась на полу с котенком. Ей были видны кривые, безжизненно бледные ноги Эмилии Львовны, непроизвольно подергивающиеся в нервном тике.
— Теть Миля, ты почему болтаешь коленками? Тебе надо по-маленькому? Пойди в сенцы, там помойное ведро стоит…
После всех восклицаний и сдержанно стыдливых смешков, сопроводивших Олину реплику, девочку поставили на кухне в угол, а потом велели выгребать из поддувала золу.
Когда у Макуниных появился купленный в рассрочку телевизор, самой преданной его поклонницей стала Мария Ильинична. Намолчавшись за день в отсутствие сестры и племянницы, ходившей тогда в четвертый класс, она испытывала к вечеру такую острую жажду общения, что и говорящий ящик с успехом мог заменить ей живое существо, стать своего рода фетишем, перед которым она язычески благоговела. Если на экране возникали рискованные ситуации, а к таковым она причисляла даже вполне невинные поцелуи, Оля должна была отворачиваться лицом к стене. Летом ее выпроваживали в переднюю или во двор.
Став постарше, девочка научилась обходить подводные камни запретной темы, заплатив за это умение потерей былой непосредственности. Она больше не задавала вопросов, а мать и тетка не интересовались, из каких источников и в каком виде предстала наконец перед ней истина.
Когда Оле сровнялось четырнадцать, у нее завелся поклонник — шустрый белобрысый паренек из параллельного класса, который проводил ее однажды после школьного вечера. На ногах у нее были старенькие резиновые ботики, туфли — в свертке под мышкой.
— Когда мы с вами еще увидимся? — тоном заправского донжуана осведомился он.
— Не знаю, — ответила она простодушно. — У меня нет сапожек, а сейчас — морозы…
Несколько месяцев они виделись только в школе, но паренек оказался настойчивым, и в один из теплых весенних вечеров Оля вернулась домой в одиннадцатом часу, раскрасневшаяся, с блестящими глазами, слегка подведенными черным карандашом.
Разразился грандиозный скандал.
— Где ты изволила шляться?! — с порога налетела на дочь Ираида Ильинична.
— Я… гуляла…
— Ах, она гуляла! А это что?.. А это?..
Платье на Оле было перехвачено материнским кожаным поясом, на запястье красовался теткин серебряный браслет, не видавший света лет тридцать, если не больше, на груди — любимая камея Ираиды Ильиничны.
