– Знаю. Так не спрашивал?
Он неуверенно повёл плечами.
– Ну так… Баюн и Настя знают, что, и где, и когда. Мне помогают. Вот недавно прямо-таки вытащили из неприятностей.
– Если бы не они, ты бы в те неприятности вообще не попал, – донёсся приглушённый коленками голос.
– Как это – не попал?
– И сюда бы не попал. Если бы не я.
– Ну-ка, ну-ка, а с этого места поподробнее!
– Мы – четвёртый компонент. Для перемещения. Кот тебе про коллективную память не затирал?
– Что значит «затирал»? – нахмурился Федя. Разговор приобретал какой-то уж совсем неприятный оттенок.
– Ну, объяснял, почему мы так хорошо знаем о далёком прошлом? Поколения и поколения, сродниться с землёй – вот это всё?
– Да, было, – неуверенно кивнул писатель. – Это что, всё вранье?
– Нет, почему, – безразлично пожала плечами Оксана. – Это всё правда. Просто прими как данность, что без нас ты бы сидел дома у бабушки Наины, грыз яблоко и писал бы книгу. И всё, что тебя могло побеспокоить – очень яркие и очень странные сны.
– «Нас» – ты имеешь в виду Баюна, Настю, себя?
– Нас – нелюдей, – она повернула голову. Глаза девушки потемнели и чем-то неуловимо напоминали то мгновение в дубовежском скверике, когда Федя увидел, как красота Оксаны становится пугающей. Но теперь страха не было, потому что почти сразу писатель разглядел в бездонных этих глазах слёзы.
– Вы люди. В широком смысле слова. Ну, Котофей Афанасьевич – кот, хотя с его способностью мыслить…
– Мы – нелюди! Выродки! – выкрикнула она и, уткнув лицо в колени, зарыдала. Фёдор поднялся, подошёл к плачущей русалке, попытался тронуть за плечо – но рука прошла насквозь.
«Твою ж…», – он с досадой поглядел по сторонам, и тут заметил на противоположном берегу такое, что разом забыл и об услышанном, и о слезах. К мостику подходили юноша и девушка. Юношу Федя не знал, но вот девушку узнал моментально.
Это была Оксана.
Моложе, разумеется – вчерашняя школьница, ещё не такая фигуристая, и волосы не распущены свободной гривой, а старательно заплетены в длинную, ниже пояса, косу. Да и костюм… По сравнению с современной версией, эта, семилетней давности, выглядела невероятной скромницей в своём джинсовом сарафанчике, заканчивавшимся совсем чуть-чуть выше колен.
Пара говорила о чём-то, но Фёдор к своему удивлению не мог разобрать ни слова. Сначала он решил, что мешает шум реки, однако потом понял: слова долетают искажёнными, будто с зажёванной магнитофонной кассеты. Однако по лицам и по общему тону было ясно, что разговор непростой, и что обоим он даётся тяжело. Паренёк хмурился, то и дело отрицательно мотал головой, либо с деланным безразличием начинал смотреть по сторонам. Девушка выглядела просящей, или даже умоляющей, она постоянно стремилась заглянуть в глаза спутнику, и во всей её фигурке было что-то хрупкое. Хрупкое – и сломленное.
Затем сцена переменилась, словно произошла резкая склейка кадров при монтаже фильма. Семнадцатилетняя Оксана на дубовежском берегу выпрямилась, напряжённо вытянувшись – и влепила своему спутнику пощёчину, звук которой донёсся даже до Фёдора. Паренёк ошалело уставился на нее, затем оттолкнул девушку и сердито зашагал по дороге обратно к городу.
Однако не успел он сделать и десятка шагов, как река поднялась из берегов. Видимо, это произошло совершенно бесшумно, потому что парень обернулся – нехотя, хмурясь и недовольно кривя губы – только на движение головы и губ Оксаны. Похоже, девушка его окликнула. Обернувшись, он выпучил глаза, увидев за её спиной стену воды высотой метров в двадцать. Фёдор судорожно сглотнул: он вдруг вспомнил, что к путешествиям во времени бессмертие не прилагается.
Парень завопил – искажённый крик прозвучал слабенько, отдалённо – и кинулся бежать по дороге, но заколдованная река со скоростью бешеного горного потока ринулась следом и в мгновение ока настигла беглеца. Вода завертела его, вскинула вверх, ещё и ещё, ломая и сокрушая. А в эпицентре водоворота, на совершенно сухом берегу, стояла, скрестив на груди руки, юная русалка и, подняв голову, яростными глазами следила за происходящим.
Никогда ещё Федя не задерживался в прошлом так долго. День уже догорал, лес наполнился вечерними тенями, а они всё продолжали сидеть над оврагом. Несколько раз писателю приходилось прятаться в густых зарослях чуть ниже по склону – например, когда примчался пропылённый зелёный УАЗик, и из него выскочил одетый в камуфляж рослый мужчина с кустистой бородой. Увидев то, что осталось от тела парня, он сперва схватился за голову, а потом, кинувшись к семнадцатилетней Оксане, обнял её и прижал к себе.