Стоя в коридоре, врач услышал шепот, потом стук закрываемой двери, и наконец воцарилась полная тишина.
Оба матроса смотрели на него так, словно ожидали новых приказаний или похвалы, но Донадьё только сделал им знак, что они могут считать себя свободными. Матиас вытирал с лица пот, волосы его прилипли к вискам.
— Он подохнет, — объявил Матиас. — Кто будет носить ему еду?
— Ты.
Матиас поколебался. Уже не в первый раз кого-нибудь запирали в карцер, и почти всегда, когда потом открывали дверь, узник оказывался буйно помешанным.
— Пойдем!
У Донадьё не хватило духа вернуться к себе в каюту и написать рапорт. Когда он вылез на палубу третьего класса и оказался среди аннамитов, он заметил мадам Бассо в обществе помощника капитана на краю капитанского мостика, откуда она видела, как несли ее отбивающегося мужа.
— Сделано! — кивком сообщил он им.
И доктор вышел на прогулочную палубу к концу последнего забега. Первый, кого он заметил в толпе, был Жак Гюре. Он сиял. Он ждал своей очереди у кассы, и каждый заговаривал с ним, весело глядя на него, потому что он только что выиграл около двух тысяч франков.
Это был невероятный случай. Ведь он купил только одну лошадку за сто пятьдесят франков и поставил всего тридцать франков.
Глаза его блестели, губы были влажные. Он бросил на доктора почти вызывающий взгляд. Казалось, он кричал ему: «А! Вы всегда смотрите на меня с жалостью, как будто я уже наверняка осужден. Ну так вот! Судьба мне улыбнулась. У меня полные руки десятифранковых билетов. Я провел последние часы с самой красивой и самой утонченной женщиной на корабле».
Он был так возбужден, что с трудом собрал тех людей, которых хотел угостить. В сутолоке, наступившей после окончания бегов, он усадил за стол мадам Дассонвиль, лесоруба и офицеров.
— Шампанского! — бросил он бармену.
Донадьё прочел в его глазах короткое колебание. Конечно, ему захотелось сообщить эту приятную новость жене. Но мог ли он сделать это, не нарушив приличий? Когда лесоруб выиграл в первом забеге, он угостил всех шампанским. Гюре, который выиграл в четыре раза больше, надлежало последовать его примеру. И он не мог оставить мадам Дассонвиль одну.
Несколько секунд лицо его выражало тревогу, затем подали шампанское, пассажиры понемногу заняли свои места на террасе, расположившись группами. Самой шумной по-прежнему оставалась та группа, в центре которой был Гюре.
Донадьё сидел один на своем обычном месте в углу. Он удивился, увидев, что помощник капитана, после того как деньги по ставкам были выплачены, подошел к нему, а не к мадам Дассонвиль.
— Так, значит, его связали?
Донадьё утвердительно кивнул.
— Так все же будет осторожнее. Какой-нибудь несчастный случай — и капитан рискует своим местом, ты тоже…
Догадливый Невиль проследил за взглядом доктора, который смотрел на мадам Дассонвиль, и понял.
— Хватит! Баба с возу — кобыле легче… — шепнул он, отпив глоток виски.
— Уже?
— Два раза нас чуть не застали: один раз ее муж, второй — ее девчонка; с тех пор не прошло и трех часов…
— А!
Донадьё слегка улыбался. Помощник капитана, напротив, принимал это дело всерьез.
— Ее муж выходит в Дакаре. Если она так неосторожна при нем, то что же будет дальше?
Ну, конечно, Невиль был рассудительный молодой человек. Он точно взвешивал удовольствия и неприятности, которые могут за ними последовать.
В поле зрения Донадьё был юный Гюре и мадам Дассонвиль, которых окружали белые кители офицеров. На столе стояли три бутылки шампанского. Мадам Дассонвиль весело отвечала своим кавалерам, но время от времени бросала взгляд на помощника капитана, который сидел к ней спиной.
— Ты думаешь, она оставит тебя в покое?
— Кажется, она уже очень занята.
А Донадьё опять вспомнил о давнишнем уроке богословия, о своих детских страхах.
Гюре был свободен в своих поступках! Он мог теперь, не скрывая восхищения, смотреть на мадам Дассонвиль. Сейчас, когда Донадьё видел его спокойным и серьезным, без напряжения в лице, он усомнился в своем диагнозе.
«Пути провидения неисповедимы…» — продекламировал он про себя.
Еще одно старое воспоминание детства… В первый раз, когда он прочел эту фразу, правильно ли он понял тогда слово «пути», представив себе какой-то рисунок из запутанных линий?
На террасе бара царило совсем неплохое настроение, вплоть до того, что капитан, с которым это случалось редко, подсел к столу Лашо, чтобы выпить аперитив. Кто-то заговорил о празднике: во время каждого рейса его устраивали сразу после Дакара. Обсуждали возможные маскарадные костюмы и в особенности вопрос о том, будут ли в этот вечер, в виде исключения, объединены пассажиры первого и второго классов, для того чтобы праздник прошел веселее.
Дассонвиль тоже был на террасе, но не в возбужденной группе, окружающей его жену, а за столом старого администратора, который говорил с ним о первых работах на железнодорожной линии Конго — Океан и в особенности о еще более давних работах на линии Матади — Леопольдвиль.
