Глядя на него, можно было подумать, что он один хочет бросить вызов всему человечеству. Он был опьянен своим собственным одиночеством, своею слабостью. Его лихорадило, он чувствовал себя мучеником. И на несколько мгновений Донадьё даже забыл о разыгравшейся перед ним драме, наблюдая Гюре, словно какое-то явление.
— Почему вы хотите вернуть мне эти деньги? Вы же подписали чек.
— Вы это сами прекрасно понимаете.
— Не понимаю, — откровенно признался доктор.
— Нет, вы это прекрасно сами понимаете. Когда я пришел к вам вчера, вы вынудили меня признаться, что у меня нет денег в банке…
— Но ведь вы должны получить от Общества.
— Вы также заставили меня признать, что Общество заплатит мне только после долгого разбирательства…
— А ваша тетя?
Он усмехнулся.
— Моя тетя, конечно, пошлет меня ко всем чертям. Вы и это дали мне понять! Вы одолжили мне тысячу франков, зная, что я не смогу вам их вернуть, и сделали это, может быть, из жалости, а может быть, не желая показаться скупым.
В его словах была доля правды, и тут уж растерялся Донадьё.
— Вы возвратите мне эту тысячу франков, когда захотите, — сказал он первое, что пришло ему в голову.
— Я, конечно, собирался вам их вернуть, но на это, наверное, потребовалось бы время.
— А я вас не тороплю.
— Теперь уже слишком поздно. Я не хочу ничего брать и ни от кого…
В сущности, это был всего лишь ребенок! Порой казалось, что его возбуждение пройдет и он, не в силах сдержаться, сейчас зарыдает, как мальчишка.
— Вы мне признались, что вам нечем заплатить по счету в баре.
— Так я и не уплачу.
— Компания устроит вам неприятности.
— Это мне безразлично. Я знаю, что вы подумали: что я возвращаю вам деньги, потому что у меня теперь есть те, которые были в бумажнике Лашо.
Донадьё и в самом деле так подумал, и он покраснел, хотя тут же отказался от этой мысли. Нет, он не верил, что Гюре мог украсть! Это в самом деле было бы слишком глупо!
— Вы несправедливы! — вздохнул он.
— Простите меня. Я, вероятно, имею на это некоторые основания. Верните мне мой чек, и дело с концом!
Если Донадьё и колебался в эту минуту, вернуть ли ему чек, то только потому, что, как ему казалось, этот поступок означал бы что-то решительное, почти равносильное осуждению Гюре. Но то было только впечатление, ни на чем не основанное. У доктора все еще оставалась слабая надежда уговорить Гюре.
— Присядьте на минутку!
— Поверьте, мне нечего вам сказать.
— А если я хочу вам что-то сказать? Я ведь старше вас.
Голос Донадьё звучал взволнованно, и когда он это заметил, то снова покраснел, не зная, куда девать глаза. Однако же он продолжал:
— Я знаю вашу жену, которая только что перенесла тяжелые испытания. Теперь можно надеяться, что ваш ребенок будет спасен. Подумали ли вы об этом, Гюре?
— О чем?
— Вы это прекрасно знаете, вы это чувствуете! Сегодня вечером мы будем в Тенерифе. Через несколько дней вы ступите на землю Франции и…
— Что «и»? — с иронией спросил молодой человек.
— Послушайте, вы же еще мальчишка, я даже хотел сказать — скверный мальчишка. Вы забываете о том, что вы не один на свете…
Только произнеся эти слова, Донадьё начал отдавать себе отчет в том, что он говорит. В самом деле, получалось так, как будто Гюре признался ему, что хочет покончить с собой. Но ведь ничего подобного он не сказал.
Доктор замолчал, посмотрел на чек, который держал в руке, на аккуратную подпись, на чернильное пятно.
— Отдайте мне его или порвите. По правде сказать, мне все равно…
Гюре собрался уходить. Он уже взялся за ручку двери.
— Поверьте мне! Еще не поздно все уладить. Извиниться перед Лашо — это пустая, незначительная формальность, неприятная минута. Это поймут все на корабле.
— Вы все сказали?
— Если у вас не хватит на это мужества, вы потеряете мое… мое уважение…
Донадьё запнулся на последнем слове, он чуть было не сказал — расположение или даже дружбу.
Странно, что он произнес эту фразу, он сам бы не мог сказать почему. Ему все больше и больше казалось, что в эту минуту все должно было решиться, и он упорно старался спасти Гюре, словно это было в его власти.
— Значит, вы меня уважаете? — иронически спросил молодой человек, стараясь казаться циничным.
Что мог еще сказать доктор? Что мог он ответить?
— Возьмите обратно вашу тысячу франков, Гюре.
— Вашу тысячу франков.
— Ну, мою, если вам угодно. Забирайте их. Мы с вами встретимся во Франции…
— Нет.
Он уже повернул ручку двери. Донадьё был уверен, что его собеседник еще не решается прервать этот разговор и сжечь свои корабли. Но что-то не позволяло ему взять деньги у Донадьё, конечно самолюбие, и доктора ужасала мысль, что человек так нелепо губит себя из гордости.
Правда, сам Донадьё из стыдливости, из-за такой же глупой стыдливости, не решался больше настаивать.
— Спасибо за то, что вы для меня сделали…
Дверь была открыта. Через нее виднелся коридор, пассажиры, направлявшиеся в столовую. Гюре уже удалился, а Донадьё остался в таком подавленном состоянии, словно он тоже был во власти морской болезни.
