Роман из студенческой жизни весной 1956 года, когда после знаменитого письма ХХ съезда «о разоблачении культа личности» в умах людей произошло землетрясение. Белое стало вдруг, именно вдруг, черным, а черное белым. В то же время почувствовалось некое свежее дуновение, словно крепостная стена рухнула. Особенно в среде молодежи начались свободолюбивые бурления, и говорить стали свободнее, безогляднее, забыв страхи и сомнения.А при том старое тюремное прошлое не забывалось, тянуло вспять, и вот такое смешение увязших в трясине ног и свободного порыва вверх наложило незабываемый отпечаток на ту эпоху и ее настроения.
Вначале был звонок.
Телефонный.
Пропади они — звонки эти, конечно, а не те, кто звонит. О них я бы не стал так думать. Не посмел.
Неудачно все вышло. Ну, это потому, наверное, что врасплох, я не успел очухаться после сна. Утро, часов десять, суббота. Нерабочий день. Только-только встал, еще не умывался. Звонит телефон. Дома я один, беру трубку. Жена моя, половинка необходимая, за горами, за морями — за тридевять земель. Зачем это — не знаю, и она не знает. Когда секунда нам всем осталась, одна секунда, три-четыре десятых маяться в уполовиненном состоянии. Вон человек бежит стометровку за девять и две десятых, а другой за девять и три десятых и проигрывает ему. А у нас одна только секунда, представьте. И все закончится. Ничего дальше не будет. Другая, может, будет жизнь, говорят но пойди встреться там сызнова со своей, тебе назначенной, предназначенной тебе единственной половинкой. Мудрено. Никаких гарантий. Впустую может жизнь проскочить, легко себе вообразить могу.
— Алло.
— Попросите, пожалуйста, Романа.
— Я слушаю…
— Здравствуй, Рома. Это Антонина говорит. Ты меня не забыл? Бори Петрова сестра…
— Еще бы забыть. — Хрипя и откашливаясь, низким голосом, говорю, не прочухался еще. Да, кажется, и выпил накануне вечером. Действительно, как забыть? я и по голосу сразу стал узнавать, хотя не виделся и не слышал лет… лет двадцать (!), вот так вот, но я и рад сразу стал: Борькина сестра, моего Пеликана. Он был ярчайшее, ей-богу не преувеличиваю, я слова подбираю точные, — ярчайшее впечатление всей моей жизни. Обиды все, плохое все — как не бывало: молодость моя, и друг моей молодости. — Ты где, Антонина?
— У Бакланов. Я ведь с Камчатки в Калугу переехала. С сыном вдвоем. А ты знаешь, Боря помер, уже пять лет назад. Он в Китай…
— Погоди, Антонина, остановись!.. — Нет, так не шутят. Этим она бы не стала шутить. — Пелик умер?.. Когда? Как? Где?
— Он в Китай поехал работать, там они обнаружили, что у него рак почки, и метастазы начались. Предлагали остаться и там лечить. Но он не захотел. Вернулся в Ейск. Он жил в Ейске…
— Да знаю я!.. Твою мать… Пелик умер…
— Вернулся…
— Твою мать… — Меня заклинило, несколько раз повторил. Она продолжала рассказывать, а я плохо слышал, сознание частью отключилось, в голове не укладывалось, нет, пустое… не мог так сразу смириться, привыкнуть, что пять лет — я тут вспоминаю, ревную, поругиваю его — пять лет он просто-напросто отсутствует!.. — Почему мне никто не сообщил?
— Ты знаешь, я не приезжала. Сестра ездила, он у нее на руках умер. Очень не хотел… так удивлялся, что умирает. Не хотел поверить… В пятьдесят шесть лет… Сердце все время лечили, а оказалось…
— Я знаю про сердце…
— А я с Камчатки как тебе сообщу?
— Извини меня, можно по телефону было!.. Я вон в Ейск не один раз звонил ему… раньше…
— У меня и номера телефона твоего нет.
— Сейчас есть?
— У Бакланов есть. Они, кстати, очень хотят с тобой повидаться. И вообще очень жалеют, что вы не встречаетесь.
— Так жалеют, что за десять лет не удосужились мне позвонить?
— Ну, говорят, поменяли квартиру, сразу не получилось, а потом время ушло, неловко… Правда, Рома, правда. Они меня просят, может, ты, говорят, нас опять сведешь… Приезжай завтра, Глебу семьдесят лет…
— Баклану семьдесят лет? Ах, да, двенадцать лет у нас… Погоди, Антонина. Потом. Ну их к черту!.. Зачем он не остался в Китае? У них всякие методы, иглоукалывание… Может, они бы вылечили, они умеют…
— Побоялся. Не захотел. Захотел домой.
— Он знал, что я голоданием с того света себя вернул… Если бы я приехал… Метастазы начались?..
— Да, все поздно…
Не сказал бы, что она убивается, родная сестрица. Для нее все закончилось пять лет назад. А для меня сегодня, в эту минуту, будто не было этих лет, совершилось великое таинство. Она убила меня страшной вестью, эта ошибка природы, как называл ее Пеликан, упрямая, с неженским характером, сейчас говорила со мною мягко, даже чуть-чуть жалобно, но без уныния. Она успела привыкнуть. Но я вдруг услышал фразу Пеликана, сказанную голосом Пеликана, и я не мог смириться с тем, что никогда, никогда наяву не услышу этот голос, не увижу эту ухмыляющуюся рожу, эту повадку матерого бродяги, охотника. Не придет он на выручку мне — в самый последний и самый нужный момент. И одобрения — самого для меня лестного — меткому слову, правильной мысли не услышу я от него. И я, в свою очередь, не взорвусь восторгами в ответ на его находку, зажигательную, талантливую, и не суждено мне никогда уже увидеть, как светлеет по-доброму взгляд его прищуренных глаз. А как хмуро и тяжко, словно он с сомнением примеривался, обтекал меня взгляд Пеликана в первые дни моего появления — но потом перекрутилось сразу в одну минуту, лед растопился. Невидимая преграда рухнула и исчезла, и мы много лет не расставались, если не физически, то в мыслях и душах своих.
