Шутки с «хозяином» кончились, это он знал твердо. «Ну, иди, иди…»
Услышав отдаленный топот и конское ржание, Лешаков медленно поднялся с лавки и подошел к киоту. Долго и пристально смотрел в почерневшие лики святых, трижды перекрестился, поклонился им земно и пальцем загасил слабо колеблющийся огонек лампадки.
Раздался треск ломаемого забора, громкие на морозе голоса. В дверь повелительно и резко застучали.
– Открывай! – закричало сразу несколько голосов. – Живо открывай, а то запалим!
Лешаков усмехнулся и, взяв с лавки ружье, взвел курок.
Удары стали громче – били прикладами.
«Ну-ну, – думал старик, – поди сам-то отвори… Вечное дерево лиственница. Коваными полосками скреплены плахи, засовы железные… Отвори-ка попробуй. Не-е, шалишь, ваше благородие».
– В окно давай! – услышал он срывающийся крик штабс-капитана Дыбы.
Брызнули в избу осколки стекла, посыпались на пол обломки рамы. В узкое отверстие сунулась голова в мохнатой шапке.
– Темно, нет никого! – крикнул бандит.
– Лезь и откгывай изнутги, – приказал Дыба.
Бандит стал протискиваться. Ему помогали сзади, подталкивали. Когда пролезли плечи, старик с маху бросил бандиту на шею каменный свой кулак. Тело дернулось и повисло.
– Один, – прошептал старик. – Прими его душу…
Сообразив наконец, что произошло, бандиты выдернули тело из окна. И вслед ему из избы грохнул выстрел, отшвырнув еще одного из нападавших.
– Другой, – продолжал свой счет Лешаков.
Вопли, визг, матерная брань! Загремели выстрелы: били по дверям, били в пустой проем окна, пули впивались в стены, рикошетировали от печки.
– Стой! – неожиданно закричал Дыба. Выстрелы стихли. – Эй, колдун! Слушай мое слово! Оно у меня твегдое. Отдай золото – и живи. Пальцем не тгону! Где золото?..
Лешаков молчал, перезаряжая ружье. Подумал: ушли ребятки, ей-богу ушли.
– Одно слово, и я уйду! – Дыба стоял где-то рядом с окном, но его не было видно. Прятался.
Зорко следил Лешаков за мечущимися во дворе тенями. Он не торопился, он должен бить наверняка.
– Эй, отзовись! Избу твою запалим – уйдешь без покаяния! Слышишь?
Из-за угла выдвинулась высокая стройная фигура, показалась голова в папахе. Лешаков поднял ружье. От грохота, казалось, обрушился потолок, кислый дым затянул избу.
Снова дикий вопль во дворе.
В окно разом хлестнуло несколько выстрелов.
– Кого он? – услышал Лешаков в паузе вопрос Дыбы.
– Сковородникова… Голову начисто, как шашкой! Ну, леший!.. – и отборный мат.
– Хген с ним, со Сковогодниковым, – отозвался Дыба. – Эй, колдун! Обещаю все забыть. Пошутили, и хватит. Давай мигиться.
– Да куды ж это, ваше благородие! – послышался визгливый возмущенный голос. – Он наших, как медведей, наповал ложит, а ты – мириться?
– Молчать! Знай свое место!.. Чуешь, колдун, люди сегдятся. Тогопись, пока еще я добгый… Не хочешь? Ну что же, пеняй на себя. Эй, молодцы, пошугуйте в сагае и засветите, чтоб видно было…
В избе стало холодно. Стихло во дворе, кончилась возня и у двери, видно, поняли, что ее не взять.
Лешаков следил за окном и видел наголо бритую, желтую, как кость, голову полковника Мыльникова, метавшуюся в жару на этой вот лавке, слышал его бессвязный и быстрый шепот: «…пристрелю, как собаку… золото… где золото?..» Это видение сменило черное безглазое лицо Паши, потом заискрилось, вспыхнуло в углу тяжелое ожерелье – сорок деревень… Оно словно высветило суровый древний лик угодника, его плотно сжатые губы, воздетые персты… Благословляет, указывает… Антипка-дрянной, подлый мужик, иудина душа – все вертелся, пытал, откуда, мол, парень. Он, поди, и выдал, да. Великие муки принял парнишка-то… За что, за какие грехи?.. Это Антипкин голос: наших-то, мол, как медведей… Нет, не жить ему. Есть для него пуля, есть…
У сарая послышались крики, брань. Потом разом осветился двор, высокие сугробы, отблески огня скользнули по подоконнику. Бандиты подожгли сарай. Голоса приблизились.
– Кончено, сволочь! – крикнул Дыба. – Нашли мы, где клад пгятал. Мешки нашли! Кому отдал?.. Отвечай! Когда?..
– Ну вот, – вздохнул Лешаков, – и пришла, стало быть, пора прощаться… Теперь уж одна дорога, господи.
– А тебя мы заживо спалим! – продолжал кричать Дыба. – И кума твоего!
«Как же! – усмехнулся старик. – Поди догони… Опоздал ты, ваше благородие, крепко опоздал».
– Ваше благородие, это же леший чертов, от него слова живого не добьешься! Дозволь, я ему огоньку под стреху. Враз заговорит, как задницу припечет.
– Успеем, Антипка, – отозвался Дыба. – Легкую смегть ты ему хочешь. Эй, доски давай! Заколачивай окно и двегь!
Во двор влетел верховой. Влетел, не опасаясь, не ведая, что происходит. Соскочил с коня. Виден был он в отсветах пламени.
– Ваше благородие! Признал я одного… – прибывший говорил, с трудом переводя дыхание. – В обозе. С охраной… Стреляли, еле отбился…
Лешаков прицелился.
– Где? – вскрикнул Дыба. – Ко мне! Болван!
Поздно. Выстрел из окна бросил верхового под копыта коню, и тот шарахнулся в сторону.
– А-а! – завопил, срываясь на визг, Дыба. – Зажигай!..
