Противостоять профессиональной армии, вооружённым только винтовками 22 калибра. Броситься партизанить в сельву с больными сердцем и зрением, как это сделал Герман Помарес. Или будучи астматиком, как Че. Действительно, надо для этого быть безответственным революционером.
Но в тот день я ещё не сформулировал достаточно хорошо положения этой теории и выразил Маркосу своё отношение к его опозданию. И обидел его. Он только посмотрел на меня всё с той же его улыбкой, в которой было больше невинности, чем признания вины.
Потом я постепенно привыкал к этому никарагуанскому и революционному стилю. Помню, как однажды Ленин Серна, нынешний шеф службы безопасности Никарагуа, назначил мне встречу в определённый час в холле одного отеля в Мехико. По прилёте я взял такси и сказал водителю такси, чтобы он отвёз меня в этот отель. Тот не знал такого отеля, и мы с ним долго его искали, но так и не нашли. В конце концов я убедился в том, что такого отеля просто не существует.
Я устал и уже начал злиться. Но тут мне пришла в голову идея попросить водителя, чтобы он отвёз меня в самый дорогой и шикарный отель города. Потому что одна безответственность, подумал я, рождает другую. И верно. Через полчаса мне позвонили, за мной приехали, и моя злость улетучилась.
Мы с Маркосом тогда приехали в страну, полную оружия, потому что он мотался, выискивая, покупая и заказывая какие-то винтовки и карабины. Я так и не узнал, нашёл он и купил ли то, что ему было нужно. Генерал Торрихос всегда разделял задачи и их исполнителей на отдельные «сюжеты», так что никто не знал целого, а только порученную ему часть.
Однажды мы ужинали с Маркосом в одном скромном ресторане в Тегусигальпе. Заговорили с ним о философии. Поскольку это моё, я не давал ему шансов. Мы как раз спорили об экзистенциализме, где я пустил в ход всё моё докторское, включая и титулы, чтобы он замолчал.
Вдруг к столу подошёл мальчуган-попрошайка (какое жуткое слово!) и попросил у меня остатки с тарелки. Я тогда был довольно голоден, и от цыплёнка, который я заказал, ничего, кроме косточек, не осталось. Я так и сказал этому мальчугану, как бы извиняясь перед ним. «Ничего, — сказал тот, — отдайте мне кости…» И взял их все с тарелки и тут же начал грызть одну из них, сжимая в своей ладони другие…
И Маркос со взглядом и позой победителя и своим особым никарагуанским акцентом сказал: «Ну вот, продолжай же, говори, что же ты?» Потому что знал, что никакое слово не сможет заполнить ту бездонную паузу молчания, которая возникла вслед за уходом этого парнишки…
И опять эта улыбка Маркоса. Очевидно, именно это он и хотел мне сказать. И сказал.
Прошло какое-то время. Генерал и мы, его охрана, ехали по авениде Бальбоа из президентского дворца. Он сам был за рулём, рядом только майор, начальник охраны. Вдруг он остановил автомобиль, ко мне подошёл тот майор и сказал, что меня зовёт генерал.
Как только я сел в машину, он сказал: «Убили нашего друга».
Я поторопился успокоить его, потому что знал, что эта его холодность, с которой он мне это сообщил, абсолютна искусственна: «Это неправда. Нет, это не он, мой генерал, я видел в газете фотографию, это не он». «Нет, это он, — повторил он, теперь уже с горечью. — Мне сообщили об этом кубинцы».
Потом мы узнали, что на фото в газетах был действительно не Эдуардо Контрерас, а Карлос Фонсека Амадор, убитый в горах за день до или после убийства Маркоса на одной из улиц в Манагуа.
Более или менее в то же время я летал в небольшом самолёте в Гондурас вместе с полковником Норьега, сейчас командующим национальной гвардией, или Силами национальной обороны. Когда летели над Никарагуа, погода испортилась и нам пришлось приземлиться в Масайе. В аэропорту нас встретили военные сомосовцы и повезли в город переждать ураган.
Водитель, довольно противный толстяк с автоматом «Узи», видимо, чтобы подчеркнуть свою важность и мужское достоинство, по своей инициативе начал рассказывать со всякими деталями и с удовольствием свиньи о смерти Эдуардо Контрераса в операции, в которой он участвовал. Рассказал, что там было предательство, как он попал в ловушку и как его расстреляли прямо на улице, и как его мозгами был усеян весь тротуар.
Я чувствовал себя так, как когда после хорошего драматического фильма в зале зажигают свет и воцаряется молчание, после которого сначала хочется кричать, а потом ты понимаешь, что нельзя, и ты пытаешься сдержать этот крик. Полковник Норьега обернулся и выразительно посмотрел на меня, как бы предупреждая.
Маркос обладал завидной способностью деликатно убеждать людей. Когда он захватил заложников в доме Чемы Кастильо и сам Кастильо лежал убитый, он в соседней с его трупом комнате, вооружённый и в маске, разговаривал с его дочерью Марисоль, успокаивая её и объясняя ей причины операции. Прошло время, и Марисоль стала сандинисткой.
