При этом Марию-Луизу совершенно не смутило, что после великого императора ее супругами номер два и три стали всего лишь графы. Главное — она сама их выбрала и сама сделала им предложение.
Один был молодец хоть куда, другой — умник.
Учитесь, за кого выходить замуж, у Марии-Луизы, девушки.
День падения крепости Тулон, где в 1793 году засели французские роялисты и их английские союзники.
Батальные подробности малоинтересны, но само слово «Тулон» в истории стало нарицательным, обозначая стремительный взлет из ничтожности к величию.
Жил-был щуплый, полунищий капитанишка с иностранной фамилией и смешным выговором. По случайному стечению обстоятельств (ранили начальника) он стал командовать осадной артиллерией. И разработал такой стратегический план, что сильная крепость с 25-тысячным гарнизоном досталась победителям с минимальными потерями.
Капитана произвели прямо в генералы — в 24 года, и дальше он семимильными шагами устремился к вершинам
О «Тулоне» мечтает в 1 томе «Войны и мира» Андрей Болконский. Тогда, да и потом многим молодым честолюбцам не давала покоя эта волшебная сказка.
Я не считаю Наполеона героем. Он мне глубоко антипатичен, массовый убийца и мегаломаньяк. Но «Тулон» — это все равно прекрасно.
Желаю всем и каждому «Тулона». В любом деле, каким бы вы ни занимались. (Только в хорошем деле, пожалуйста).
В России испокон веков правители делились на тех, которые сажали, и тех, которые выпускали. Если попадались такие, которые попеременно то сажали, то выпускали (Александр II, Николай II), это для них добром не заканчивалось. Уж или туда, или сюда.
И всю историю так: сажают — выпускают, потом снова сажают.
Мы, либералы, любим правителей, которые выпускают. Потому что «либерти» значит свобода. И сегодня у нас, либералов, отрадная годовщина.
Память у меня отличная, писательская. Как пелось в советской песне, даже «то, что было не со мной, помню», а уж что было со мной, не забываю никогда.
Со мной в 1986 году было вот что. Тогда в моей среде общения шли нескончаемые интеллигентские разговоры про нового правителя: будет при нем еще хуже или хуже уже некуда и будет лучше.
Мне — тридцать лет, я считаю себя умудренным жизнью. Говорю всем знакомым: ничего хорошего от него будет, мягко стелет, не слушайте и не верьте.
И вот 19 декабря звонит мне подруга по редакции и дрожащим голосом говорит: «Он его выпустил!». Кто, спрашиваю, кого.
«Горбачев». «Сахарова».
И это был, о дети XXI столетия, один из самых радостных дней моей жизни. Я — нет, не поверил, а впервые, впервые допустил, — что может быть, в «этой стране» когда-нибудь что-нибудь изменится к лучшему и я буду думать про нее «моя страна».
Давно это было.
Поэзия должна вызывать живое чувство — иначе на кой она нужна. Живое чувство бывает, как со знаком плюс, так и со знаком минус. У меня есть любимые поэты, есть и хейт-лист стихотворцев, от которых я морщусь. Одно из первых мест в нем занимает Игорь Северянин. Увидел, что сегодня годовщина его кончины, и сразу стал вспоминать покойника недобрым словом. (Про то что о мертвых или хорошо, или nihil — это только до сорокового дня, потом можно и отвести душу).
Для меня Северянин, певец нэрвнотрэпэтной эпохи является апофеозом манерной пошлости, самого несимпатичного из всех видов творческой деятельности.
Аффектация и манерность бывают талантливыми — как, скажем, в блоковском «Балаганчике», но стоит чуть-чуть перепрыскать одеколона, и выходит дешевая парикмахерская.
Игорь Северянин (1887–1941) и в жизни был личностью так себе. Эмигрировал в Эстонию, принял гражданство, вроде бы полюбил новую родину, стал переводить эстонских поэтов — казалось бы, честь и хвала. Но стоило Сталину захапать маленькую страну, и Северянин сразу Эстонию разлюбил — полюбил Большого Брата. Последний цикл стихов нашего утонченного декадента называется «Сталинский грезофарс».
Северянин дожил до немецкой оккупации. Если бы вскоре не умер, то, глядишь, и «Гитлеровский грезофарс» сочинил бы.
Наверняка я несправедлив. Но поэзия не арбитраж, справедливость ей не нужна, нужно неравнодушие.
