К 1825 году интеллектуальная элита уже прочно успела усвоить, что от нее в государстве не зависит ничего. И при всей своей оторванности от народа (как любил говорить Владимир Ильич Ленин, большой специалист в этом деле: он знал, как отрыв ликвидировать, вернее, как делать вид, что ликвидирован отрыв) не могли же они не понимать, что никакого взаимопонимания с охлосом, с людьми иного, низшего класса у них быть не может.
Они это знали. Что же это такое было, 1825 год? Если говорить с психологической, а не с политической точки зрения, это был просто взрыв отчаяния, даже судороги отчаяния, которые с тех пор будут повторяться регулярно и повторяются до сего дня. Когда ничего невозможно сделать: ни поправить, ни изменить, ни приблизить, ни отдалить, ни улучшить, ни развязать, ни завязать, – тогда находится одно-единственное средство. Последнее средство у русской интеллигенции, начиная с декабристов и кончая неформалами конца 80-х годов XX в. (и с диссидентами 1950-1980-х то же самое было) – это формула экзистенциализма: поджечь что-нибудь скорее и погибнуть. То есть идти на площадь. Поэтому гениальный Галич очень хорошо понял, что там произошло, и создал великое стихотворение, которое доказывает, что Пестель мог бы себя не утруждать и не писать никакую «Русскую Правду», что Никита Муравьев мог бы тоже не мучиться и не писать Конституцию, что Муравьев-Апостол мог бы не надрываться и не поднимать солдатские полки. Это было просто не нужно, это было лишнее. Это только помешало и замутило ясный пейзаж. Все эти детали, кроме Конституции, только испортили дело. Нужно было просто идти на Сенатскую площадь и вместо полков прихватить с собой лозунги с тем же эффектом и с тем же результатом. Суть события была чистой поэзией:
Быть бы мне поспокойней, не казаться – а быть.
Здесь мосты, будто кони, по ночам – на дыбы.
Здесь всегда по квадрату на рассвете полки:
От Синода – к Сенату, как четыре строки.
Здесь над винною стойкой, над пожаром зари,
Наговорено столько, набормотано столько,
Наговорено столько, что пойди повтори.
Все земные печали были в этом краю,
Вот и платим молчаньем за причастность свою.
Мальчишки были безусы, прапоры и корнеты,
Мальчишки были безумны, к чему им мои советы?
И я восклицал: «Тираны!» – и славил зарю свободы,
Под пламенные тирады мы пили вино, как воду.
И в то роковое утро совсем не ущербом чести
Казалось, куда как мудро себя объявить в отъездe
И как же так получилось, что меркнет копейкой ржавой
Всей славы моей лучинность пред солнечной ихней славой?
О доколе, доколе, и сейчас, и везде,
Будут клодтовы кони подчиняться узде?
Но все так же, не проще, век наш пробует нас:
Ты можешь выйти на площадь? Ты смеешь выйти на площадь?
Ты можешь выйти на площадь в тот назначенный час?
Где стоят по квадрату в ожиданье полки,
От Синода – к Сенату, как четыре строки.
Эти слова: «Ты смеешь выйти на площадь в тот назначенный час?» мы выбрали в 1988 году для наших партбилетов, для партбилетов Демократического союза. И когда ничего невозможно изменить, можно хотя бы заявить, что ты не согласен, и выйти на площадь. В этом, собственно, и было дело 14-го декабря.
