— Тебе правда в Питер или ты из любопытства спрашиваешь, чтобы потом в своем колхозе было что рассказать? — В его глазах не было заметно издевки или презрения — такова уж природа московских таксистов, и я подавил нахлынувшую было злость.
— Конечно надо, я хочу узнать, сколько это стоит.
— Ты один? — повернулся он ко мне окончательно. Остальные продолжали свой разговор, не обращая на нас ни малейшего внимания.
— Какая разница, — напустил я на себя недоумевающий вид, — ну хотя бы и один.
— Есть разница, командир, — сказал он менторским тоном, словно объясняя элементарные истины туповатому ученику, — то ты заплатишь третью, а то и четвертую часть от двух, двух с половиной стольников, а то один всю сумму отстегнешь. — Он вновь осмотрел меня с головы до ног.
Я как бы машинально дотронулся до кошелька на поясе и с изумлением воскликнул:
— Двести пятьдесят! Да это же цена билета на самолет до Хабаровска или дальше.
— А ты хотел за червонец с ветерком? Продерни отсюда, не морочь голову. — Он повернулся к остальным.
Выдержав паузу, я дотронулся до плеча моего ментора, и мужественным голосом произнес:
— Ладно, я согласен. Поехали.
— Он видите ли согласен! Это еще не значит, что и я согласен. Как-никак шестьсот шестьдесят километров. Минимум двенадцать часов туда и обратно. Борис! — крикнул кому-то в другой кучке шоферов и снова повернувшись ко мне объяснил, что у этого Бориса есть родственники в Питере и он имеет возможность там переночевать. К нам приблизился низкорослый вихрастый парень лет двадцати пяти с остреньким лицом, похожий на хорька.
— Вот, клиент желает прокатиться до Питера с ветерком. Поедешь?
Хорек изучающе оглядел меня и, доставая сигарету из нагрудного кармана рубашки, заявил:
— Три сотни, — он вопросительно посмотрел на меня. Я перевел глаза на моего визави, тот приподнял левую бровь и отвел взгляд храня нейтральное молчание.
— Поехали, — вздохнул я.
— Сначала нужно заехать в парк и отметить путевку, и деньги вперед, он заметно оживился.
Закончив процедуры с путевым листом, заправкой и необходимостью «заскочить на минутку домой», к двум часам мы выехали за пределы Окружной дороги.
Я остался доволен, что не менее четырех-пяти человек твердо опознают меня, как человека стремившегося любой ценой уехать в Ленинград.
За Окружной я задремал и проснулся только в Клину, где водитель предложил мне остановиться, чтобы перекусить.
После Клина, утолив любопытство щуплого Бориса, кто я, и к кому еду в Питер, я вновь заснул, удобно устроившись на заднем сиденье.
Когда мы подъехали к Ленинграду я чувствовал себя основательно отдохнувшим.
— Ну, и куда тебе здесь, в Питере? — спросил заметно уставший водитель.
— На Пражский проспект, — и назвал ему номер дома.
Пражский проспект — это единственная улица в Ленинграде, кроме Невского, которую я знал. Там жил майор Ситников, проходивший службу в одно время со мной в Афганистане. Он не был боевым командиром и не руководил операциями, он был ответственным за что-то и сидел за письменным столом в штабе, не пропуская ни одной из молоденьких дурочек, этих ура-патриоток стремившихся в Афган, как мухи на мед, которые все без исключения попадали в сомнительной чистоты постели штабных офицеров. Пусть мои преследователи потрясут эту жирную крысу, потрясут основательно, я нарочно сказал шефу, чтобы тот остановил машину напротив дома, в котором жил майор Ситников, и накинул сверх оговоренной суммы двадцать пять рублей, чтобы он как можно лучше запомнил меня.
Было около восьми часов вечера, когда я оказался на Пражском проспекте с домами-коробками далеко отстоявшими друг от друга.
В мои намерения не входило задерживаться надолго в Ленинграде, я собирался завтра же выехать в Москву и поэтому уже через двадцать минут я был на Московском вокзале, где не преминул убедиться в том, что билетов на Москву на ближайшие десять дней не предвидится. Июнь.
Я поставил сумку рядом с лавкой, на которой мама лет двадцати пяти безуспешно пыталась уговорить трехлетнего мужчину посидеть хотя бы пять минут спокойно.
Попросив маму присмотреть за моей сумкой, я отошел, внимательно оглядывая зал. В одном месте возле двери стоял мужик с дымящейся сигаретой во рту облаченный в черный застиранный или вообще никогда не стиранный халат и сандалии на босу ногу. Ему можно было дать и сорок и семьдесят лет. На голове красовалась фетровая шляпа с обрезанными полями, лишь напротив рыхлого сомнительного цвета носа на шляпе от полей был оставлен небольшой прямоугольный полуостров, исполняющий обязанности козырька.
Я уверенно направился к нему и, вежливо поздоровавшись, протянул ему двадцать пять рублей:
— Слушай, отец, возьми один билет на Москву, на завтрашнее утро, без сдачи.
Деньги исчезли в его пятерне с огромными густо поросшими рыжей порослью пальцами, он отделился от стены и молча скрылся за дверью. Я уж грешным делом подумал «плакали мои денежки», но не прошло и пяти минут, как он появился передо мной, словно джинн из бутылки и протянул билет. Я был очарован этим волшебством, горячо поблагодарил его и, неожиданно для себя спросил:
