Будто из ниоткуда появился бесшумный пожилой секретарь и помог ей снять пальто.
Несмотря на свое тяжелое строгое платье с высоким воротом, Аннабель чувствовала себя раздетой и незащищенной. От ястребиных глаз Монтгомери не укрылось, что ее щеки вновь стали впалыми, и его взгляд помрачнел.
Герцог вышел из-за внушительного стола.
– Оставьте нас, Карсон.
Следовало бы возразить, но Аннабель промолчала, и секретарь, поклонившись, поспешно направился к выходу.
Они остались вдвоем.
Монтгомери подошел ближе. Он был, как обычно, безупречно одет. Элегантный темно-серый костюм и жилет подчеркивали белизну свежей рубашки и очень шли к его светлым волосам. Нет, он не потерял ни капли своей привлекательности. Внутри у Аннабель все сжалось.
– Позвольте поблагодарить вас, ваша светлость, за то, что нашли время принять представителя Национального общества борьбы за избирательное право женщин, – сказала она.
Он остановился, изучая переданные ею петиции. Затем указал на стул напротив своего стола.
– Принимать просителей – мой долг. Пожалуйста, присаживайтесь.
Аннабель села, достала из ридикюля ручку и крошечную записную книжку. Когда она наконец посмотрела на герцога, его взгляд был на удивление мягким. И не сулил ничего хорошего.
– Я не стану выступать за вашу поправку, – сказал он.
Аннабель растерянно заморгала, как будто ей швырнули что-то в лицо.
– Не станете? – Из всех вариантов ответа, которые она рисовала себе, такой она почему-то не представляла.
Он покачал головой.
– Но… Зачем же тогда вы согласились встретиться с нами?
Уголки его рта приподнялись в легкой улыбке, и внезапно она поняла, что обращается к нему вовсе не как к «его светлости», что разговаривает так, как случайный проситель никогда бы не посмел. О, черт бы его побрал!
– Я не буду поддерживать вас, – продолжал Монтгомери, – но могу назвать членов парламента, к которым вам стоит обратиться. И могу дать советы, как сделать вашу кампанию более успешной.
Аннабель попыталась собраться с мыслями.
– Вы не будете голосовать в нашу пользу, но готовы помочь?
– Я отказываюсь поддержать вас вовсе не из-за того, что не согласен с поправкой, Аннабель.
Чудовищная мысль пришла ей в голову.
– Причина… личная?
Последовала небольшая пауза.
– Вы и в самом деле считаете, что это моя месть за то, что вы не приняли мое предложение?
Она лишь молча кивнула.
Герцог провел рукой по лицу.
– Неужели вы и в самом деле так думаете? Предположение, не слишком лестное для нас обоих.
– Я уж не знаю, что и думать.
– Увы, в данный момент не в моих интересах открыто выступать в вашу поддержку, – произнес Монтгомери, и Аннабель поняла, что это его окончательное решение.
От обиды в горле встал комок. Почему ей казалось, что он предал лично ее?
Аннабель поднялась со стула, герцогу тоже пришлось встать.
– Весьма прискорбно, – сказала она и раздраженно добавила: – А ведь я считала вас справедливым человеком.
Лицо Монтгомери стало непроницаемым.
– Вы не ошиблись, – холодно ответил он.
– Тогда, может, вы объясните мне – разве справедливо, когда мой никчемный кузен имеет надо мной власть только по той причине, что он мужчина, а я женщина? Разве справедливо, что я владею латынью и греческим не хуже любого другого мужчины в Оксфорде, и все же мои занятия проходят в каморке над пекарней? Разве справедливо, что мужчина, единственным достоинством которого является его происхождение, заявляет, что мой мозг устроен хуже, чем у него? И почему для того, чтобы я тоже могла голосовать за законы, по которым буду жить, мне приходится буквально унижаться перед мужчиной, идти на любые уловки, чтобы
Аннабель говорила горячо и резко, сжимая в кулаке ручку, словно кинжал. Все в ней буквально кипело от гнева, кровь глухо шумела в ушах.
Монтгомери наблюдал за ней, не скрывая равнодушия, и у нее возникло непреодолимое желание поднять со стола блестящее пресс-папье и швырнуть его в стену, чтоб оно ударилось с жутким грохотом.
– О нет, ты не сделаешь этого! – воскликнул Монтгомери и метнулся к ней с удивительной скоростью; Аннабель и моргнуть не успела, как он оказался перед ней, прижав ее к своему столу.
Аннабель посмотрела на него снизу вверх. Его близость должна была бы взбесить ее, но стоило ей вдохнуть его запах, такой знакомый и волнующий, как она совершенно растерялась. Гнев постепенно сменялся острой тоской. Ее рука с зажатой в пальцах ручкой бессильно упала.
Монтгомери произнес успокаивающе:
– Так-то лучше.
– Что лучше? – осторожно спросила она.
Он сделал небольшой шаг назад.
– Наконец-то ты сказала, что думала, вместо того, чтобы ломать комедию.
– Уверяю вас, я не ломала комедию, – сухо ответила она.
– Не стоит обращаться со мной как с дураком, – резко ответил он.
– Я… – Она снова закрыла рот.
Он был прав. Она не была с ним откровенна.
Если бы только он знал, что до сегодняшнего дня только с ним она была собой и гораздо более искренней в своих поступках, чем с любым другим мужчиной.
