Мои студенты проявляли много понимания, пока я занимался психологией героя или когда старался показать, сколь много в замысле автора обнаружила методика структурных исследований. Тоже довольно легко и даже, как пристало молодежи, радостно они усваивали расхождения между произведением и той не слишком ясной кухней, какою является личность гения. Хлопоты начинались на подступе к некоторым фактам. Например, им трудно было понять, почему Достоевский любил самодержавную власть, притом не только тогда, когда по возвращении из Сибири превратился из революционера в консерватора. Приговоренный к смертной казни вместе с большой (21 человек) группой своих товарищей, поставленный под дула расстрельной команды и в последний момент помилованный (что было комедией, разыгранной по воле царя), в сибирской ссылке он пишет три оды: одну – о Крымской войне, с угрозами по адресу Англии и Франции, другую – по случаю смерти Николая I, где он приравнивает царя-жандарма к солнцу и говорит, что недостоин произнести его имя («устами грешными его назвать не смею»), третью – на коронацию Александра II. Стихи очень плохи, и не следует полностью исключать побочных мотивов, то есть желания улучшить свою судьбу, но они совпадают с тем, что, по другим источникам, мы знаем о взглядах их автора.
Эта биографическая деталь, как и иные того же рода, входит в зону, где пути большинства исследователей Достоевского перестают быть моими путями: наше внимание направляется на разные объекты. Для меня Достоевский интереснее всего как человек, у которого в жизни был всего один настоящий любовный роман – с Россией, – который выбрал Россию подлинной героиней своих произведений. Может показаться, что психология его героев и открытия в области строения романа делают его писателем воистину международным, национализм же его, его обожание трона и алтаря, его шовинистическая ненависть к католикам и евреям, его издевки над французами и поляками – всё это замыкает его в пределах одной страны. На мой взгляд, всё как раз наоборот: чем более Достоевский русский, чем больше – из любви к России – он подвержен фобиям и маниям, тем больше его роль свидетеля всей интеллектуальной истории последних двух столетий. Он ведь сам сказал: «Всё в будущем столетии», – а уж в пророческом даре ему не откажешь.
Одной из основ домашнего чтения в семье Достоевского была «История государства Российского» Карамзина, и будущий писатель знал ее с детства. Труд этот усматривает источник величия России в ничем не ограниченной власти монархов. Когда Достоевский находился под арестом в Петропавловской крепости, он написал показания, в которых изложил свои взгляды на монархию, звучащие столь искренне, что одно только желание спасти свою шкуру не могло бы их продиктовать. По его мнению, революция во Франции была необходимой, в России же никто здравомыслящий не возмечтает о республиканской форме правления, памятуя о бесславной, на взгляд Достоевского, истории Новгорода. Москва попала под татарское иго в результате ослабления княжеской власти, спасена же была ее укреплением – так же, как позднее силу России дал «великий кормчий» Петр Великий.
Как мог писать такое социалист, воспитанный на Фурье? Можно было бы свалить это на типичное для «достоевщины» раздвоение, однако мы окажемся ближе к правде, утверждая, что две эти тенденции, социалистическая и самодержавная, всегда сосуществовали у Достоевского, менялись только акценты. Николай Данилевский – петрашевец, как и Достоевский, – прошел подобную эволюцию, но, став апологетом царизма и теоретиком панславизма в своем сочинении «Россия и Европа», он не отрекся от юношеских социалистических мечтаний, а включил их в свою тоталитарную доктрину.
Достоевский мыслил как государственный муж. В разговорах, которые он вел на каторге в Омске, он считал важнейшей задачей, стоящей перед Россией, овладение Константинополем. Его зрелое творчество, начиная с его первой поездки на Запад летом 1862 года, имеет ту особенность, что перед тем он был художником, а теперь художник и государственный муж трудятся в нем рука об руку. Его книги описывают духовное состояние русской интеллигенции, становятся хроникой духовных перемен, происходящих с нею из десятилетия в десятилетие и даже из года в год. И вопрос они ставят принципиальный: что означают эти перемены для будущего России, чем угрожают ей. Не будет большим преувеличением сказать, что в них есть нечто от следствия, ведущегося необычайно умным следователем, который знает, чего искать, ибо он сам – и обвинитель, и обвиняемый.
