Бык тем временем стал разворачиваться. И поразительно – не мог, ему будто что-то мешало. Завершилось совсем нехорошо, упал на колени и начал рыть мордой песок. Изумленная арена намертво замолчала, затем раздался одинокий, но злой крик и начало твориться невообразимое. Все повскакали с мест, запрыгали, заходили ходуном – общее помутнение, иначе это никак не называлось.
Николь, Леже. Насупившийся Соловьев бурчал:
– Он смеется.
– Над кем!? И кто, по-вашему? – Виктор.
– Над всей историей человечества… Имени я произносить не стану. И вам не советую… Собственно, если вы требуете – наш милый Фантик.
Леже с надрывом взмолился:
– Да он же фантом, эфемерия!
– И что!? В России есть знаменитая песня, и там слова: «Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь». Отличный мотив, между прочим… Человек – курьез, а он – феномен, если хотите, аутодафе, костер инквизиции. Человек ничтожен и в принципе бессмыслен. Вспомните Сартра: история любой жизни есть история поражения. И человек становится все хуже.
– Причем тут… Человек становится плохим, оттого что появились хорошие деньги. Господи, зачем я вообще ввязался в эту переделку!
Андрей обиделся:
– Вот-вот – господи. Между тем Христос – ложный бог, сбежавший на небеса замаливать грехи, рассмотрев, что он сотворил в виде человека.
– Ага, песни древних гностиков – ай как мило!
– Я вас прекрасно понимаю, религиозные измышления составляют несуразный калейдоскоп. А походили бы в бычьем состоянии, послушал бы я ваши рапсодии.
– Ей-ей, так и неверие в бога утратишь.
– Вот и верьте себе на здоровье. Сей модус замечателен тем, что всякому доступен. Как любовь, между прочим.
– Выпьемте.
Приняли, погрустили. Леже поднял голову, окунул взгляд в бесконечность. Смиренно сделал вывод:
– Любовь измеряется количеством боли. Пожилые люди, заметьте, не любят, ибо здоровы психически. Старикам, если угодно, хорошо.
– Старость, к несчастью, равно молодости, проходит…
– Вообще трудно примириться с мыслью, что счастье присутствует. Я, пожалуй, еще налью.
Мари захворала. Она так и не вернула цвет лица, имела неровное дыхание, а периодически серьезно задыхалась. Исчезла внятная речь, выбирались какие-то фразы, однако членораздельность отсутствовала. Поставить диагноз врачи не могли как ни старались, симптомы не соответствовали никаким описаниям – от греха подальше увезли в госпиталь Сент-Леон… Кажется, Соловьев посоветовал Жиро обратиться к ветеринару. Тот оскорбился сперва, однако, когда Андрей начал увещевать, что допустимо поговорить с фельдшером пока теоретически, Антуан пустился хлопать глазами и озабоченно морщить лоб.
Действительно, все разрешилось, однако, как водится, несколько замысловато. Идею Соловьева поддержал Тащилин, он и обратился к Ласаро Мендесу – судя по всему с оным был налажен крепкий контакт – для того чтоб тот свел со специфическим медиком. Выяснилось, что тореро сам учился в этом наклоне и, уяснив ход недомогания, потребовал аудиенции. Таковая состоялась – имя Мендеса было в почете и считать его шарлатаном квалифицированные медики не решились – буквально через три часа Мари имела порозовевшее лицо, общее оживление и достаточно связную речь. Уже Тащилин напросился на тет-а-тет, однако по нему различить степень удовлетворенности результатом было невозможно. Собственно, достоверно известно одно – что произошло с Мари на арене в злополучном эпизоде, женщина намертво не помнила. В общем, врачи разводили руки и предпочли еще подержать потерпевшую в больнице.
Братия проводила время в основном по-прежнему, благо карнавал еще не кончился. Тащилина часто видели с Мендесом, он ударился в изучение жвачных млекопитающих из семейства полорогих и завел знакомства с поставщиками зверья. Супруги Леже исправно посещали брань, аналогично Соловьев – ему кружила голову завзятая любительница острых ощущений Эстер Джексон, ее чопорный муж с другом англичанином тем временем самозабвенно вникал в тонкости баскской кухни. Антуан, понятно, не отходил от Мари, теперь, когда прелестница пошла на поправку, они ужасно сблизились и ворковали. Люси пропадала неизвестно где. Впрочем, была дважды замечена в соборе Святой Марии. Ну да сами знаете, собор роскошный, тринадцатый век, есть мнение, что именно от него начался готический стиль в архитектуре.
Россия неизменно приводила Мари в восторг. Впрочем, это было первое посещение зимой, предыдущие два пришлись на лето и весну. Собственно, Миллениум, Мари изъявила желание встретить его в России.
Хорошие снега, относительно теплая погода. Москва первая оправилась от дефолта, смазливые иномарки уже не вызывали жадные и восторженные взгляды, женщины щеголяли в богатых шубах и научились применять стиль, настырная и повсеместная реклама приобщала стольный град к разряду цивилизованных мегаполисов – казалось, само небо имело европейское настроение.
В этот раз приехали Мари и Николь.
– Не припоминаю, чтоб мне так чисто дышалось. Даже в Жапризо. Неужели снег? – произносила Мари.
– Здесь русский был и чем-то пахнет, – с улыбкой поместил фразу Тащилин.
