В тот же вечер Андрея затомило, в позвоночнике зудел странный звон, которого приспичило лишиться, и парень гнусно маялся, не зная как бы избавление соорудить. Прянуло наитие, вспомнилось: аккурат после первого знакомства с Мишей («армянский коньячок» для уточнения эпизода) произнес в сердцах: «Дурдом!..» Резко вслед воспоминанию нытье исчезло. Отсюда и поделился чудом с Фирсовым — как раз у него ужинал, ибо созванивались недавно с Лощинками. Так возьмите, у председателя хлеб из рук выпал. А когда прошла первая оторопь, обозначенная больным взглядом и мертво сомкнутыми челюстями, поведал мужчина о своей фразе, сказанной накануне пожара: «Гори оно синеньким…» В другой-то бы раз хихикнули, ну уж улыбнулись что ли непременно, а нынче упористо глядели друг в друга и поступок молчанием сопроводили.
Дальше — ядреней. Призвали к ответу Антонину Степановну, супругу председателя — все досконально выкладывай, что о заведении известно. Замерла во фрунте, усиленно морщила лоб. Да, существует в организации некая заковырка. Там ведь как — два отделения: одно незатейливое, сюда Михаила и сунули, собственно, здесь и работала, а вот другое как бы потайное, допуск туда редкий имеет. Переступать не довелось. Слухи разные; в том числе, будто производит отдел некие исследования военного назначения… Относительно Ваньки Быка: в расположении не встречала, поди, в заковыристом отделении и трудится. Впрочем, год как уволилась, может, тот позже поступил?… На другой день Андрей Павлович стоял перед высокими воротами загадочного учреждения.
До Некрасово ехали всего ничего — пять км неплохого асфальта — а дальше вроде и километры те же, однако дорога мерзкая, рытвина на рытвине — шофер весело матерился. Небо висело гадкое, с безразмерной, тянущей на пашню тучей, едва зеленоватой и будто прокисшей — казалось, солнце навсегда утонуло в ней и жизнь мало что сулит. И ветер шел недобрый, мокрый, чудилось, туче мало погубленного солнца и она дышит недугами, скверным отношением к людям. Наконец длинные и повсеместные лужи морщились и сильно вносили впечатление одра в окружающее. Заведение расположилось в густой куще, могучий забор вынырнул неожиданно.
Следователь долго эксплуатировал кнопку звонка у калитки рядом с воротами. Зачавкали шаги, заскрежетало, окошко на пол лица отворилось и приникла безразличная, плюшевая физиономия.
— Ну?
Андрей почти в нос ткнул удостоверение. Обитатель незряче скосился, и тут же вяло уставился обратно в лицо гражданского офицера.
— Говори чего надо.
— Главврача. То есть самого старшего. Я следователь из города, — недовольно проурчал Андрей.
— Погодь. — Окно резво затворилось. Чавканье удалялось.
Потешалась контора минут двадцать, Андрей, к слову выразиться, высморкался и принципиально вытер руки о калитку. Теперь рожа появилась моложе, но юркие зрачки пощады не предвещали.
— По какому делу?
— По государственному, не сомневайтесь.
— Документальный запрос.
Андрей, весь в сомкнутых губах, сунул удостоверение.
— Нужна официальная бумага. Кроме того, обязателен предварительный звонок, — отчетливо заверила рожа.
— Вы какого… тут мне представление устраиваете, — люто прошипел наш уполномоченный.
— Как хотите, — окошко смачно захлопнулось.
Андрейка разразился обсценными заявлениями. Чавканье удалилось в издевательски спокойном темпе.
Однако немного свезло, Антонина Степановна кой-какое раздобыла. Месяца два назад из Лощинок как раз из секретного отделения исчез товарищ. Вроде бы пациент, или кто там у них. Переполох имел место, и даже нагрянула комиссия из города. Дальше покрыто мраком… И минутку внимания, Фирсов Иван Ильич обострил нос, тронул ус:
— А знать-то месяца как два приключения с этим… ну, Фантомасом… и пошли.
Супруга, гордо встряхнув головой, перевязала платок. Этим же вечером Андрей Павлович Соловьев отбыл в город.
Подполковник Ушаков, снисходя по душевности и симпатии к невразумительному требованию подопечного относительно допуска в коварную обитель, с удивлением шмякнул трубку:
— Дела-а… Не прошло. Там штука не простая вообще, а нынче и того карантин.
— Когда начался?
— Пару месяцев как.
— А что я говорил! — одержимо надавил Андрей.
Добродушный очерк глаз начальника исчез, щека вошла в ритмичный тик, что случалось со старым сыскарем редко — в минуты душевной сосредоточенности.
— Ну ладно, — виновато велел он, — иди, Андрей. Я порою.
