Я оценила сугробы, через которые нам предстояло пробраться, и недовольно нахмурилась, но Филипп не дал мне поразмышлять. Для слуги подтолкнуть госпожу было почти что кощунством, оскорблением чести дамы — бесспорно, но он это сделал, и я беспомощно заморгала. Воспитание, вбитое в меня, было сильнее, чем все доводы разума и опасность, и пока я пыталась не утонуть в снегу, меня беспокоила мысль — стоит ли рассказать и об этом.
Филипп сжалился. Он повесил ружье на спину, обошел меня прямо по сугробам, побрел впереди, я оглянулась, конечно, надеясь рассмотреть нечто, преградившее нам путь, но за снегом не увидела даже темной тени на снегу.
Идти по тракту оказалось намного сложнее, чем по лесу, и я дважды упала, не удержавшись на льду.
— Ваша милость, сапожки ваши никуда не годятся, — издалека начал Филипп, стараясь смотреть в сторону усадьбы, а не на меня. — Позвольте я понесу вас. Говорил же, миледи, так и будет, а вы мне не верили.
Я отказалась, но когда в третий раз упала и ударилась так, что на глаза навернулись слезы, махнула рукой. Ушибленное колено болело, и я боялась, что еще раз упаду и расшибусь намного сильнее.
Филипп был крестьянином, а не лордом. Манеры и такт были ему незнакомы. Он перекинул меня через плечо, как на крестьянских свадьбах таскали невест — до храма Ясных, а потом и обратно, и несмотря на все увещевания священников, искоренить это язычество не удавалось вот уже сколько веков. Но невестам и молодым женам доставались какие-нибудь минуты, а я висела так уже четверть часа, и голова у меня начинала раскалываться.
Я говорила себе, что скоро я буду дома и все мучения и испытания кончатся. Филипп с деликатностью, на которую сложно было рассчитывать, прижимал к себе мои ноги, закутанные в полы дохи, и хотя бы ветер меня не донимал. Снег то прекращался, то начинал идти пуще прежнего, и с моих волос слетали капли.
Когда я уже решила, что сознание начало меня покидать от прилива крови, Филипп опустил меня наземь.
— Усадьба, миледи, лучше вам здесь самой пройти, а то вдруг увидят.
Я представила себе лицо моего мужа, когда ему сообщат, что я вернулась. Он расценит это как непослушание и, может быть, не поверит Филиппу, потому что кто знает, кому больше послушен слуга, хозяину или хозяйке. Но к воротам я очень спешила, опередила Филиппа, который устал не меньше меня, и заколотила в них что есть силы.
— Откройте! Откройте мне! Немедленно! Кто там!
Мой муж, повар Алоиз, который, казалось, вообще не выходил никуда из кухни, Джаспер и тот мальчишка, чье имя я так и не узнала, Маркус, которого я сама бы где-нибудь заперла, и все. Кто ожидал, что я буду биться в ворота усадьбы?
Но мне открыли. Я узнала этого человека — я видела его из окна, он ухаживал за лошадьми, но, насколько я знала, он не оставался на ночь в усадьбе. Из-за пятен крови, возможно, мой муж приказал собрать как можно больше людей.
— Ваша милость? — изумился конюх. — Филипп? Ясные, что случилось? — И, не дожидаясь какого-нибудь ответа и даже не подумав запереть за нами ворота, он кинулся в дом, громко вопя: — Ее милость! Ее милость вернулась! На ее милость напали!
Пока я дошла до крыльца, на него высыпали все. Алоиз, поварята, Маркус, дородная крестьянка-скотница, пара плечистых бородатых мужиков. Кто-то, возможно, и оставался в доме, и скорее всего это был лорд Вейтворт.
С трудом справляясь с подкатившим к горлу комом из крика и слез, я протянула руку к скотнице.
— Как тебя зовут?
— Юфимия, миледи.
— Ванну. Горячий грог. Сожгите к Тьме поганой этот дом, но я хочу согреться. Сейчас же.
Я пронеслась мимо слуг, бежала по коридору, и слезы рвались наружу вместе со стонами. Мне казалось, что пережитый кошмар не закончился, что я в лесу, в снегу, замерзаю, теряю сознание и связь с этой реальностью, и все мне чудится, а не происходит на самом деле. Тело горело, особенно там, где я наставила себе ссадин, а ноги не чувствовали, как идут.
Я ревела, как никогда в своей жизни. Так не пристало реветь не то что леди — крестьянке, и я не сразу поняла, что чьи-то руки бережно раздевают меня. Было безразлично, чьи — мужа или ворвавшегося в дом оборотня, но когда я вымотанно всхлипнула, рассмотрела, что это Юфимия и какая-то совсем молодая женщина.
— Вот так, ваша милость, Джеральдина сейчас вам запарит ванну из трав, чтобы хворь не взяла. Бедная вы наша, как же вас так угораздило, — приговаривала Юфимия, стягивая с меня изорванное, промокшее платье. И руки у нее, вопреки тому, что я могла ожидать от крестьянки, были заботливые и нежные.
— Джеральдина? — изумилась я. Такое имя для сельской девушки было поистине удивительным.
— Невестка моя, — пояснила Юфимия. — Его милость приказал нам в хлеву ночевать. Мало ли, — она чуть поморщилась. — Но ваша милость поважнее коров будет.
Непосредственность и доброта этой женщины меня искренне тронули. Я утерла слезы грязной рукой, позволила снять с себя платье.
