— Слушайте меня, мои молодые женихи! Когда мой бывший муж Одиссей Лаэртид уходил на войну, он предложил мне избрать себе нового супруга после того, как наш сын станет взрослым. Телемах возмужал, и я наконец готова отдать свою руку одному из вас. Вспомните древний обычай, согласно которому женихи, сватавшие невесту, приносили ей подарки, достойные ее красоты и богатства. Я — царица Итаки, а мою красоту и мой ум вы сами не раз восхваляли. Покажите же, как вы цените женщину, руки которой вы добиваетесь! Близок день, когда лучший из вас получит меня, мой дворец и трон царя Итаки!
Мои слова были встречены радостным гулом. По мегарону засновали вестники — юноши отдавали приказы гонцам. Антиной, дом которого стоял ближе всех, первым положил к моим ногам подарок — узорный пеплос с двенадцатью золотыми застежками. Евримах бросил на него ожерелье из золота и янтаря. Евридамант — серьги из темно-пурпурных, почти черных гранатов...
Что должен чувствовать человек, на глазах которого его жена принимает драгоценные подарки от жаждущих ее мужчин? Я смотрела не на ткани, золото и камни, сваленные к моим ногам; я смотрела туда, куда сейчас не смотрел больше никто, — на нищего старика, сидевшего у порога. А он смотрел на то, как росла груда подарков у моих ног, и на его лице я прочла плохо скрытую радость. Одиссей, сын Лаэрта, был верен себе. Эти вещи он сложит в свои сундуки, и Евринома испишет еще десяток табличек, которые увековечат его богатство... И его позор...
«...Вот еще горе, которое дух мне и сердце тревожит:
У женихов не такие обычаи были когда-то;
Если сватали раньше жену из богатого дома,
Знатного рода, то всякий хотел пред другим отличиться;
Сами к невесте и жирных овец и быков приводили,
И задавали пиры, приносили дары дорогие.
Но не чужое добро, ничего не платя, поедали».
Так сказала. И рад был тому Одиссей многостойкий,
Как добиваться подарков умеет она, как искусно
Их обольщает словами, с другими желаньями в сердце.
Пир был окончен, и гости разошлись по своим домам. Я обратила внимание, что никто из женихов не остался во дворце сегодня ночью. Быть может, новая надежда на мою руку и мое ложе отвлекла их мысли от рабынь, с которыми они развлекаются вот уже три года. А быть может, присутствие нищего старика отвратило их помыслы от любовных утех. В этом старике было что-то зловещее, жуткое — даже не узнав в нем Одиссея, я не смогла бы обнимать кого-то на ложе, если бы он находился поблизости... Скоро он войдет в мою спальню...
...Я уже была наверху, когда снизу послышался звон металла. Евриклея тем временем шла по галерее, загоняя рабынь по комнатам и запирая за ними двери.
— Что происходит, Евриклея?
— Телемах выносит в кладовку оружие из мегарона. Он сказал, что оно потускнело от дыма и копоти. А старик нищий ему помогает.
— А зачем ты запираешь рабынь? Почему бы им самим не вынести оружие?
— Так приказал Телемах, госпожа...
У меня похолодели руки. Одиссей хотел, чтобы никто в доме не знал, где спрятаны копья, доспехи и щиты. Это могло означать только одно...
— Я запретила Телемаху отдавать приказания рабыням, и ты знаешь это!
— Твой сын взрослый, госпожа! Не тебе же ведать оружием — это дело мужчин.
— Немедленно отопри все комнаты!
...Я спустилась вниз — на закопченных стенах мегарона белели пятна от снятых доспехов; подставки для копий были пусты. Телемах ушел в свою спальню, а нищий старик бесцельно бродил между столами — от его хитона пахло прогорклым жиром, но сквозь эту вонь мои ноздри уловили запах возбужденного мужского тела... Я знала, что возбуждаю его не я, — его возбуждала мысль о крови, которую он собирался пролить...
...Позвать женихов? Предупредить старейшин? Но может быть, я ошибаюсь? Я, наверное, схожу с ума — как я могла подумать, что он осмелится один напасть на сотню молодых и сильных юношей... Одиссей сам боится моих женихов. Говорят, они хотели убить Телемаха, — я до сих пор не знаю, правда ли это. Одиссей вправе принять меры предосторожности... Этот человек вернулся в свой родной дом... Он хозяин здесь — он, а не я... О боги, почему я не вышла замуж за Антиноя!
...Рабыни, выпущенные Евриклеей, стали убирать залу от остатков пиршества, наполнили жаровни свежими дровами. Они подшучивали над нищим. Я села у очага — ничто на свете не могло заставить меня подняться в спальню и принять там этого страшного старика, как я обещала. Ему придется довольствоваться разговором со мной в присутствии рабынь.
— Евриклея, подай страннику табурет — я буду говорить с ним.
Старуха нехотя исполнила мое приказание. Нищий подошел и сел рядом со мной. Он был спокоен, только пальцы его иногда непроизвольно сжимались в кулаки. Я помнила эти холодные сильные пальцы — сколько раз они ласкали мою грудь, все мое тело... Сколько раз я прижималась к ним губами... Этими пальцами были начертаны смертельные знаки, которые погубили Ифигению и Паламеда... Сейчас на них виднелись бурые пятна — это была кровь нищего Ира.
— Кто ты, странник? Откуда ты родом? Что привело тебя на Итаку?
