Тальден занимал соседнее с невестой кресло и скользил по залу отрешённым взглядом. До безобразия красивый в своём праздничном наряде: светлый камзол с растекающимся по бархату золотым узором ему необычайно шёл. Лишённое эмоций лицо не становилось от этого менее привлекательным. Совершенная скульптура, увековеченный во льду бог — вот на кого он сейчас был похож.
Изредка дракон бросал взгляды на сидящую у себя под боком алиану. Так смотрят на опрометчиво приобретённую картину, которая красиво смотрелась на стене в галерее, но совершенно не подходит к интерьеру любимой квартиры.
Может, потому что сама картина была нелюбимой.
Возле столов, на которых горками громоздились угощения, я заметила Блодейну. Широко улыбаясь, морканта обхаживала какого-то сопляка со светлой порослью над верхней губой — жалким подобием усов. Наверное, ещё один кандидат Фьяррочке в мужья. Хентебесир, обнаружившийся в другом конце зала, весь аж сиял и явно пребывал на седьмом небе от счастья. Как будто праздновал не свадьбу кузена, а присутствовал на его похоронах.
Кашлянула, привлекая к себе внимание, но народ продолжал беззаботно болтать, танцевать, пить и жевать, а я для всех как будто стала прозрачной.
Кашлянула громче. Ноль реакции.
— Эсселин Сольвер, всё в порядке? Может, принести горячего вина? — проявил беспокойство о моём горле какой-то приглашённый. Судя по самоуверенной роже и плотоядной улыбке, ещё один неокольцованный дракон.
— Лучше попросите их перестать играть, — подняла я глаза на балкон, на котором музыканты лениво теребили струны. — Скажите, у эсселин Сольвер срочное объявление.
Наступив на горло страхам и сомнениям, решительно направилась через весь зал к императорскому алькову. Шла, слыша, как музыка звучит всё тише, а голоса — громче. Пары, паровозиками следовавшие друг за другом, начали останавливаться и теперь растерянно оглядывались. Гости, что чесали языками, тоже стали оборачиваться.
Приближаясь к трону, я собирала взгляды. Они липли ко мне, как мухи к скотчу-ловушке. Но чувствовала я на себе один единственный взгляд. В котором ярилась снежная буря и рассыпало искры бушующее пламя. Он мог заморозить, мог обжечь. Заставить сердце запнуться или заколотиться как сумасшедшее.
Оказавшись у самых ступеней трона, поприветствовала реверансом будущего правителя и его уже почти бывшую невесту.
— Фьярра, — моё имя рычанием прокатилось по залу.
Догадался.
Скальде подался вперёд, испепеляя меня сквозь яростный прищур глаз. Сглотнула осевший в горле комок. Послала его к чёрту. Не горло, не комок, а Его свирепеющую Отмороженность. Я тут как бы за него сражаюсь, а этот дракон драконский ещё и возмущается.
Зажмурилась и позволила словам хлынуть из глубин моей души.
Отпустила на волю чувства.
По праву выбора лишилась я всего,
По праву выбора живу воспоминаньями.
С тобой навек душой и сердцем, и желаньями,
В которых место для тебя лишь одного.
Судорожный вздох, закусываю губу, сдирая до крови кожу. Ногти впиваются в истёршийся переплёт. Книги, которую я даже не раскрыла. Мне не нужны были шпаргалки, чтобы выразить свои чувства.
Чтобы показать всему миру свою любовь.
Ты видишь ту, что отражается в глазах,
Её рука с твоей соприкоснулась искрами!
И помыслы мои уже не станут чистыми…
Но как мне пережить отчаянный свой страх?
Колени дрожат и неимоверных усилий стоит удержаться на ногах. А слова продолжают растекаться по залу, соединяют меня и его незримыми узами, которые он уже не сможет разорвать и от меня отказаться:
Я на коленях пред толпой и пред тобой,
И пред невестою твоей, пусть смотрит мир на нас…
Не отведу я и не спрячу глаз,
И буду спорить до последнего с судьбой!
Кажется, я что-то напутала, кажется, пропустила какую-то из строк. Но в каждую произнесённую вложила всё, что чувствовала.
Всю свою любовь.
Пусть не поймут меня родные, но любя
Я гордость по ветру свою пущу осколками.
И слёзы если будут, то недолгими.
Ты от меня отрёкся, но я выбрала тебя.***
— …Я выбрала тебя, — эхом повторила слова.
Замерла, глядя глаза в глаза. Мужчине, что, поднявшись с трона, двинулся на меня.
(***Песню Ллары написала замечательная Марина Эльденберт.)
Шаг, другой — и вот он рядом, берёт меня за руку. Ну как берёт, скорее сцапывает. Жёстко перехватывает запястье пальцами и под гробовое молчание уводит за подёрнутые винным бархатом кресла. Молоденький лакей в цветастом комплекте: сине-зелёные чулки, курточка и короткие штаны-буфы распахивает перед нами двери, испуганно отводя взгляд.
Идём в тишине, разгоняемой его тяжёлой поступью и быстрой дробью моих каблуков. Скальде впереди, я за ним. Вбираю в себя шлейфом тянущиеся за тальденом флюиды гнева и отзеркаливаю их в виде своего раздражения.
— Я не передумаю, если что, — предупреждаю этого барана или, скорее, его бараний затылок, потому что Герхильд и не думает оборачивается.
