Я уверенно ходила на работу в редакцию, часто пешком, по Первой Мещанской до пересечения с Садовым кольцом, после еще немного пройти, свернуть на бульвар и на Мясницкой под арку, прямо во двор редакции. Я летела на весенний день субботника двадцать второго апреля, когда отмывалась вся редакция, никаких версток, планерок, вычиток, макета, а только двери, стекла, полы, шкафы – отмыть деревянных друзей под репродуктор, под Магомаева, под Лещенко. «И на Марсе будут яблони цвести». Субботник следовало отметить у кого-нибудь дома, как полагается, подвести под общий знаменатель. И у кого, как не у моей хлебосольной подруги. Я ликовала. Отмыть! Вечером я смогу погладить незаметно тумбочку. В стране набухала капель оттепели. Мы просто заливались вермутами на работе, и в самые холодные дни штат редакции напряженно прямо шагал по коридору с красными носами отнюдь не от мороза. Так и вижу одного нашего собкора, маленького, светлого, в волнистых кудрях а-ля Есенин. Его волосы имели особенность «становиться навытяжку», когда он поддавал. И бывало, когда он продвигался по коридору почти на ощупь, с торчащими дыбом волосами, мы примерно знали, сколько он уже принял и каких марок. Оттепель была в батареях и на лицах.
Так как я разносила письма по отделам, то и отделы, в свою очередь, частенько просили меня принести им с Мясницкой бандероли в виде бутылок.
– Ты, Кука (так меня прозвали, думаю, за мою абсолютную безмятежность), – наставлял меня сотрудник отдела сельского хозяйства без десяти одиннадцать утра, – возьмешь в магазине напротив, у которого три ступеньки вниз, две бутылки водки.
Тут голос второго сотрудника перебивал пожелание первого:
– Что ты ей водку... Сам возьмешь потом... Нет, возьми нам две бутылки портвейна.
– Евгений Михайлович, я уже для нас, «для писем», беру в магазине с тремя ступеньками вверх бутылку шампанского, две бутылки вина – для теоретиков и коньяк для девочек-машинисток. Мне тяжело будет столько вам нести.
– Ладно, бери одну. Но запомни, наш портвейн – только в магазине со ступеньками вниз. И давай, Кука, не мешкай. Уже одиннадцать. Мы тебя ждем.
– А колбасы, сыра на закуску? Я все равно беру.
– Не надо. У нас яблоки есть. Давай, главное помни, мы тебя ждем... Петрович, пойди пока сполосни стаканы...
Немаловажным знаком моей дружбы с девушкой из соседнего отдела было то, что мы легко могли перехватить друг у друга некоторую сумму денег до получки.
Вступали мы тогда, как все уже говорили вокруг, в эпоху «от каждого по труду и способностям, каждому – по потребностям». По труду я честно старалась, но вот потребности неизменно оставались почему-то неудовлетворенными. Потребностей, сознаюсь, было немало. В них входили: пара джинсов голубых, лучше две пары, «Wrangler» или «Levi`s», других марок я не знала, сапожки итальянские, одни замшевые, а другие на зиму или, наоборот, первые – но всегда итальянские – осенние, а вторые замшевые на зиму, пальто демисезонное длинное со шлицей одно, можно на шесть-семь сезонов. Ну, и по мелочам – кофточки на работу, косметика польская.
Случались такие дни, когда, потупившись, несмело, подступалась я к книжным полкам:
– Федор Михайлович, вот эдак, не обессудьте, пора собираться.
– Что, опять? Нет, это положительно невозможно. Это что ж такое, полное разорение!
– Мне самой неловко, но в редакции у начальницы день рождения. Цветы надо и в довесок там сувенир.
– Сувенир? Знаю я твою редакцию. У вас на дню у каждого по три дня рождения. Никуда я не двинусь. Решительно никуда.
– Ну, голубчик, войди в положение, ты же – собрание, за тебя хорошо дадут.
– Льва возьми, за него больше дадут.
– Льва Николаевича я уже носила.
– Носила, носила... Его – один раз, а меня – в третий. Стыда у людей совсем нет!
– Но я же тебя всегда восстанавливаю.
– Доверие не восстановишь. Не любишь ты меня, Наталья. Небось забыла, на какой странице Раскольников старуху угрохал?
– Как же можно вас забыть. Я ведь хоть это ваше «Наказание» семнадцать раз читала, а пересказать своими словами, что у вас за чем, ни разу не смогла. Вот какой вы мастер.
– Ладно, не подлизывайся... День рождения у них, пусть мужики тратятся.
– Они потратятся. Выпивку принесут.
– Конечно принесут. Этого я как раз не опасаюсь, что они вас без разведенного спирта оставят. Эх, широк человек, сузить бы вас всех. Ну ладно, давай пакуй. Но чтоб в последний раз, кости-то старые по полкам прыгать. Куда понесешь, небось в Замоскворечье, к купцам?
– Да что вы, Федор Михайлович, как можно? Через проспект, к мещанам, понесу, люди все молодые, грамотные.
Что ж, сознаюсь, в одну осень носила в букинистический магазин собрания сочинений: Шекспира – один раз, Толстого – один раз, Достоевского Федора Михайловича – три раза.
