Нынче на литургии отмечали Сретение, и притча о блудном сыне в Евангелии почему-то совпала со Сретением. А Сретение – это когда ветхий старец Симеон произнес ключевую фразу: «Ныне отпущаеши Господи раба Своего» – мол, не умру, пока не увижу Господа. И Симеон узрел, и его отпустили. Читалось два Евангелия – одно про Сретение, а второе о блудном сыне. На картине Рембрандта младший сын, намаявшись в миру, стоит на коленях в рубище, а отец обнимает его руками. И отец Димитрий сказал, что Отец ждет. И мы все вернемся к Нему и обретем свое царское достоинство, оставив корыта, разделим с Отцом и трапезу, и Царство. Потом он прошел в алтарь, передав крест для целования отцу Владимиру.
Пасхальная служба. Стоишь. Стоишь. Больше половины службы отстояли. Народу много. Все плотно стоят. И я – со всеми, в ногах тяжесть, все тело наливается. Ничего не чувствую. Стараюсь только из-за голов видеть Спасителя с иконостаса. Смотрю на Него. Шею вытягиваю, голову то вправо, то влево наклоняю.
Храм – в лесах. Мастера на полу узор кафельный выкладывают – лепестками, треугольниками. Фон плит – цвета сиенской земли, глины обожженной. Пространство – наш конек, хоромы княжеские, но сегодня столько людей, что у меня островок свободной земли только для правой ноги. Левую после предыдущей Литургии Преждеосвященных Даров под собой не чувствую. Встала неудобно в проходе. Все меня подталкивают, подпихивают. Малышня, на уровне колен, ручейками, прокладывает себе тропинки. Не могу удержаться, чтобы не погладить светлую головку. В притворе на столах рисунки детей. Здесь всегда лежат цветные карандаши и бумага. Один такой рисунок на четвертушке листа взяла себе на память. Большая ромашка, и на каждом из лепестков еще нарисовано солнышко с частыми лучами. Восхитительная щедрость.
Да. Хоромы княжеские. У нас князья, можно сказать, и по сей день не переводятся. Вот впереди меня, через две головы, стоит потомок князей Вяземских – Гийом. Родители его в Париже, а он захотел в Москве жить и работу ищет. Молодой, ликом светел. Прямо стоит, зажженной свечой. Паша, старшая дочка отца Димитрия, свечку второй раз поджигает и кулачок ей снизу показывает: «А ну, стоять!» В нашем храме плиты самые квадратные, стены самые розовые. Все еще цаплей на одной ноге стою, другую берегу. Хор: «Тебе благодарим... и молимтися, Боже наш». Все ближе, когда Господь примет нас, как блудницу и разбойника, и подовьет к Своей лозе, и ягоды виноградные вострепещут радостью. И сок потечет. Прими не как... а как разбойника.
Вот, еще одного разбойника знаю, удивительного, – Феликса, князя Юсупова, графа Сумарокова-Эльстона. Чтобы фамилия не пропала, царь дал разрешение в браке его матери и отцу, как единственным наследникам, двойные фамилии носить. Сами его воспоминания достаточно безыскусны. Куража в нем много. Отца моего напомнил этим. Но ни в чем он не рисуется. Пуришкевич его отметил: «Мне он сразу понравился и внешностью, в которой сквозит непередаваемое изящество и порода, и главным образом духовной выдержкой».
Удивительно. Человека убил. Душегуб. И хоть бы когда какое раскаяние. Никаких угрызений за всю жизнь. И ведь как долго и непросто с Распутиным разбирался. Тот, травленый, но не отравленный, стреляный, восстает из мертвых и душит Феликса, и мелко ему в ухо шепчет: «Феликс, Феликс, Феликс...» Кто бы такое выдержал из современных и в психушку не попал? Кому такое под силу? А ему хоть бы что. Пуговицы на него не было. А как он хорошо о вере в конце жизни написал:
«Да пути-то Господни неисповедимы. И что объяснять необъяснимое? Высшая мудрость – слушаться Создателя. В простой, безоглядной, нерассуждающей вере обрел я подлинный мир и равновесие душевное. Знаю я, что Бог есть, и того мне довольно. Просить Его ни о чем не прошу, но что дает, за то Ему благодарен. А счастье ли, горе – все к лучшему».
У Феликса – глаза матери, серо-голубые, светлые, Зиночкины. Даже Серов, который неохотно писал богатейство, и тот не устоял перед ее обаянием: «Смех ее слышу». Знаю, что серовские мастерские тоже на территории нашего храма размещались. Может, во внутреннем дворе сейчас краски перетирает или за плетеной бутылью кьянти с К. Коровиным и С. Мамонтовым Флоренцию вспоминает.
У Феликса, как и у Зиночки, глаза – камни драгоценные. Вот Библию подняли над головой. Вспыхивает по золоту аметистовыми, пурпурными отсветами. Поплыли огни. Перед глазами – мамино кольцо, подарок отца, с александритом. Камень переливается то фиолетовыми, то зелено-синими огнями. И эта, дура, моя сестра, – не хватило ей на выпивку – продала его кому-то на сторону. Я даже застонала вслух. Кто-то из ближних обернулся ко мне участливо, думает, мне плохо. Нет. Мне хорошо, очень хорошо... Продала первому встречному, небось даже и не за десять долларов. Почему я за день до этого не выкупила его у нее? Так кто из нас дура? Если бы я предложила ей пятнадцать, она в тот день самой счастливой была бы. Может, и лучше что так вышло, само ушло от греха. С таким кольцом «моя прелесть» и помирать жалко.
