Много лет подряд я видела один и тот же сон, будто я блуждаю но опустевшим кулисам, прислушиваюсь к шороху шевелящихся от ветра старых афиш и, усевшись на ступеньки, ведущие на сцену, плачу, плачу, плачу…
Но наяву я тогда не плакала.
Прошло четыре года. Слежка за нами не прекращалась, а скорее усиливалась. 13 января 1953 года, в пятую годовщину со дня папиной гибели, меня разбудил телефонный звонок. Ася просила меня немедленно спуститься к ней.
— Теперь уже никогда не забудут этот день, — сказала она, протягивая мне» Правду».
В сообщении ТАСС говорилось, что с помощью некоей Лидии Тимащук разоблачена целая группа врачей — убийц. Почетная роль главного убийцы была предоставлена моему дяде Мирону Семеновичу Вовси — в недавнем прошлом главному терапевту Красной Армии, выдающемуся врачу и диагносту. А мой отец — «буржуазный националист и агент Джойнта» Михоэлс, как выяснилось из сообщения ТАСС, передавал дяде указания этого самого Джойнта, кого следует убить из членов правительства.
Через две недели после этого сообщения, у нас дома состоялся обыск, длившийся около суток, после чего дома не осталось ни одной бумажки.
— Вы знаете, что это такое? — грозно спросил нас с сестрой гебешник, суя под нос книгу Ленина» Еврейский вопрос в России».
— А что, Ленина тоже держать запрещается? — изумились мы.
— Это националистическая литература!
И он отложил книгу к конфискуемым бумагам. Среди» опасных» документов были, кстати, рисунки моей семилетней дочери.
Когда они, наконец, отбыли, дом выглядел как после погрома. Правда, обшаривая полки, стены и антресоли, они вежливо просили подложить на стул, на который влезали, «газетку, чтоб не запачкать». Но это, видимо, полагалось по инструкции.
Спустя некоторое время мы узнали, что в Бахрушинском музее был пожар. Но он коснулся, странным образом, только трех архивов — Мейерхольда, Таирова и Михоэлса. Архивы Большого, МХАТа и других театров благонамеренно покоились на своих местах и счастливо избежали этой участи.
Лишь в 1956 году, когда меня пригласили в Бахрушинский музей разобраться в уцелевшем материале, я увидела результаты этого пожарища. В подвале, на полу валялись обгоревшие и ссохшиеся фото. Ни рукописей, ни рецензий спасти не удалось. Обгоревшие снимки, которые мне удалось оттуда забрать, я привезла с собой в Израиль.
Итак, одна из газетных вырезок красноречиво говорит о той тревоге, которую вызвал у властей успех Госета за границей. Приведу фрагменты из статьи» Факты и перспективы», напечатанной в» Известиях»6 октября 1928 года.
«Государственный Еврейский театр под управлением Грановского совершает в настоящее время заграничное турне. Успех его можно назвать смешанным. С одной стороны, нет никакого сомнения, что и пресса и значительная часть публики всюду, где появляется театр, приветствуют его тонкое и острое искусство, с другой стороны, некоторые газеты — часть буржуазной и даже эмигрантской печати — всячески стараются ослабить политическое значение этого успеха, заявляя, что в театре нет и следа какой бы то ни было советской идеологии, что это театр чужеродный у нас и непоказательный для подлинного лица нашего театра.
К сожалению, руководители Еврейского театра, по — видимому, не сделали всего, что им предписывал прямой советский долг, для того чтобы резко опровергнуть такого рода ложные суждения и подчеркнуть свою коренную принадлежность именно к советскому театру, о чем мы так часто слышали от них здесь, в Москве.
Материальный успех театра тоже не выяснен. Почти одновременно руководители театра докладывают о том, что поездка безубыточна, и поэтому может быть продолжена и о том, что она привела к значительной задолженности, для покрытия которой должно быть продолжено турне по Америке.
Все это вместе, и наличие целого ряда других фактов не дает Наркомпросу возможности с совершенной уверенностью сказать, каков будет дальнейший путь театра: будет ли он вызван немедленно в Москву, или ему будет дано разрешение продолжить поездку. Для выяснения этих обстоятельств Наркомпрос посылает за границу доверенное лицо, которому поручает с совершенной точностью выяснить как политико — идеологическую, так и финансовую сторону нынешнего состояния Еврейского театра. А. Луначарский».
К сожалению, когда мне впервые довелось прочесть эту заметку, уже не у кого было выяснять, что подразумевалось под туманными намеками Луначарского, кто был» доверенным лицом» и к каким выводам оно, это» лицо», пришло.
Мне же вспоминается только волнение, царившее в доме на Станкевича, когда ждали возвращения труппы.
Пахло пирогами и палеными волосами (по моде того времени, их накручивали на горячие щипцы), жареным мясом и дешевым одеколоном — женщины завивались, наряжались и варили, готовясь встретить своих мужей, возвращающихся из первой заграничной поездки.
Грановский с театром не вернулся. В газетах стали появляться статьи с нападками в его адрес. Отцу, возглавившему театр после возвращения из заграницы, надо было на эти нападки отвечать.
