Так он нас воспитывал. Незначительный пустяк становился поводом к забавным играм, неожиданным обобщениям и выводам. Все было так увлекательно, весело и интересно, что волей — неволей мы начинали по — новому видеть и понимать самые обыкновенные вещи. Была, например, географическая игра. Пана объявлял свою голову глобусом. Макушка — Северный полюс. Лысина — Тихий океан. Надо было совершить путешествие от океана до Альп, которые по условиям игры располагались в районе носа и обратно, через Женевское озеро — правый глаз.
Полагаю, что игра эта была придумана специально для меня, так как я сильно отставала по географии, но отказать себе в удовольствии поиграть в голову — глобус, конечно, не могла.
Между тем, затишье, вызванное трагическими событиями, подходило к концу. В ноябре 1933 года состоялась премьера пьесы Бергельсона» Мера строгости». Эта режиссерская работа Михоэлса оказалась значительно удачней предыдущей. Она отличалась неожиданными смелыми мизансценами, изобретальностью, яркостью и своеобразием приемов. Само собой разумеется, что в результате Михоэлс был подвергнут в прессе резкой критике за формалистическое решение спектакля.
Много дней и бессонных ночей провели отец с Бергельсоном, прежде чем спектакль увидел свет. Они курили, пререкались и пили кофе. Кофе, кофе без конца. Саша Тышлер пишет в своих воспоминаниях: «Михоэлс очень любил свое искусство, театр, свой народ, культуру других народов и многое другое, что должен и может любить такой человек. Перечислить все трудно и не нужно. Но если бы у меня спросили, что же он больше всего любил, я бы ответил: черный кофе!»
И действительно, сколько кофе он поглощал! В конце 1936 года папа заболел и целых две недели просидел безвыходно дома. С утра и до поздней ночи, а то и до рассвета не закрывались двери нашей квартиры. Однажды, мне пришло в голову подсчитать, сколько же чашек кофе я подала за день. Цифра оказалась довольно внушительной, во всяком случае, для частного дома -86 чашек!
Безусловно, наш дом отличался от всех других, которые я знаю. Устойчивость и прочность быта просто претили отцу, и поэтому наш безалаберный бестолковый дом хронически пребывал в состоянии временного устройства, что совершенно не мешало самым разнообразным и интереснейшим людям толкаться у нас с утра до вечера.
Денег никогда не было. Одеты мы все были из рук вон плохо, но ничуть этим не тяготились. В одном из писем папа мне писал:«… если бывают денежные затруднения, то только от моего характера, который не умеет рассчитывать и экономить, как это делают другие люди».
Наверно поэтому весь наш быт строился на слове» пока». Вместо кровати» пока» покупался матрас, затем какой‑нибудь подвыпивший умелец доделывал к нему козлы. Старый Элин сундук заменял собой шкаф, и в него» пока» складывались самые неожиданные и невероятные вещи: старинная бабушкина кружевная накидка и папины стенограммы, разрезной нож из слоновой кости и флакон от маминых духов, рецензии на спектакли и занафталиненные зимние пальто.
Перспектива основательной» генеральной» уборки вызывала неизменный протест, и если за этажерку, служившую» пока» вешалкой, заваливалась вдруг любимая, потертая кепка, папа решительно заявлял: «Нечего лезть, поднимем, когда надо будет!»
Вот это» поднимем, когда надо будет!«было основой основ нашей домашней жизни.
Работа с Бергельсоном заставила отца превозмочь себя, но это стоило ему огромных усилий. Возвращаясь с репетиции, он ложился на мамин диван все с тем же отсутствующим отрешенным выражением лица, которое я наблюдала у него все эти месяцы. Рядовая постановка, какой была» Мера строгости», не могла вывести отца из состояния затянувшейся депрессии.
Не помню, как и когда впервые заговорили дома о» Короле Лире». Вообще, сыграть роль Лира отец мечтал чуть ли не с детства. Его соученики по рижскому реальному училищу рассказывали, как он чуть ли не до слез потряс старого учителя литературы, прочитав на уроке сцену проклятия Гонерильи. Присутствовали они и при том, как учитель предсказал своему ученику будущее великого актера. Так что о роли Лира отец мечтал давно. Вот что он сам рассказывает об этом в своей статье» Моя работа над» Королем Лиром»:
«В тридцать втором году в моей жизни было много горя. Я потерял за очень короткий срок несколько близких мне людей. Эти утраты настолько выбили меня из колеи, что я стал подумывать вообще бросить сцену.
Выходить на сцену и играть свои старые роли стало для меня невыносимым. В этих ролях были комедийные эпизоды, смешившие весь зрительный зал. Мне же этот смех казался чужим. Мне было завидно, что люди могут смеяться. Я сам был тогда внутренне лишен этой возможности. Я твердо решил уйти из театра.
Но мои товарищи по театру, желая вернуть мне интерес к жизни и к работе все чаще и чаще говорили: «Вот вы сыграете Лира…»
