Что же я должен был сделать, кроме практических усилий, творческих усилий критика?! Ведь это главное.
А в какой мере удачны были мои усилия, это другой вопрос. Тут я уже судить не могу.
Письмо без даты. По-видимому, 1947 или 1948 год.
Дорогой Анатолий Владимирович!
Может быть, Вы и правы, что последняя моя поэма не для «Огонька». Обиды нет. Письмо не об этом.
Прочитал я здесь ваш журнал от 7-го января. Это прекрасный номер. Великолепные до слез стихи Дм. Ковалева. Яркие, как всегда, талантливейшие – Цыбина. Изумительное, абсолютно правильное, боевое выступление Коненкова[35].
… Я готов стать членом этого общества, ежели там будут принимать поэтов. Сам я этой нашей драмой теперь особенно болею.
Кстати. В музее реконструкции Москвы, на пл. Дзержинского, есть изумительная – в красках – панорама старой Москвы. И там – во всем блеске – чудо русского искусства – храм Христа Спасителя.
(Панораму совсем недавно прислал музею один доживающий эмигрант из Франции. Очень советую заехать… взглянуть).
Совершенно же ясно, что новая, коммунистическая Москва не должна стирать с лица земли древнюю русскую столицу. В этом смысле идея Коненкова об архитектурном заповеднике в центре Москвы – прекрасная, конкретная, совершенно реальная идея, которую с великой благодарностью оценят все поколения.
И напротив. Снесение в 1932 г. Храма Христа – страшное и мерзкое преступление. Это все равно, что снести Исакий или Василия Блаженного. Сейчас есть все возможности не допускать ничего подобного впредь.
Сам я вот уже месяц в больнице… Скоро выхожу и еду в санаторий.
Большой привет!
В 1959 году, отработав после университета свой долг перед государством, я вернулся из Сибири в Москву и после некоторых мытарств устроился в молодежный журнал «Смена». Главным редактором «Смены» тогда был Анатолий Васильевич Никонов, который впоследствии возглавил «Молодую гвардию» и сделал ее знаменитым журналом 60-х годов.
Однажды в «Смене» появился молодой человек, модно одетый, обаятельный, пышноволосый. Под мышкой он держал картину, завернутую в полотно. Он смело вошел в кабинет Никонова, а вскоре туда позвали и нас, сотрудников журнала.
– Знакомьтесь! Это – талантливый русский художник Илья Глазунов. Он принес нам портрет Владимира Ильича Ленина и предлагает напечатать его к 90-летию вождя. Портрет интересный. Прошу всех внимательно посмотреть.
Ленин на портрете был действительно необычен. Его живое лицо на фоне алого зарева как будто вылезало из рамы. Громадный лоб, печальные умные глаза. Глубокие трагические морщины. Портрет никак не вписывался в привычную официальную Лениниану. Не было в нем никакой плакатной риторики, но и никакого ерничества, ничего глумливого…
Художник стоял возле портрета и смотрел на нас таким же печальным, как у Ленина, взглядом усталого человека, завершившего большое дело…
Через 30 лет в знаменитых «Мистериях» этот же персонаж будет изображен Глазуновым в карикатурном стиле, а в его воспоминаниях фигурировать как «палач», «русофоб», «тиран» и даже «сифилитик»… Но тогда! Тогда это был другой Ленин, которого я видел лишь один раз, поскольку таинственный портрет не вошел ни в один из многочисленных альбомов художника. И, как мне помнится, лишь однажды выставлялся в Манеже к 100-летию Ленина в 1970 году. Видимо, художник вовремя понял, что совершил ошибку, сотворив человечный образ вождя русской революции. Анатолий Васильевич Никонов, по-моему, не решился тогда опубликовать в журнале необычного Ленина. К сожалению. Потому что куда делся портрет – пылится ли где-нибудь сегодня на дачном чердаке в Жуковке или в глазуновской Академии, – известно лишь одному автору. А может быть, портрета уже не существует? Ведь не только поэты жгут свои стихи, а прозаики романы…
Такова была моя первая встреча с Ильей Глазуновым весной 1960 года.
* * *
