Я понимаю Ваш с Кожиновым страх перед моей аргументацией – страх, побуждающий пойти на все в плане безнравственности. Но все-таки трусость лишь объясняет, а не оправдывает душительства тех, кто не трус.
Условия, которые Вы поставили мне, были бы оскорбительны для любого литератора. Они сводятся к тому, что журнал «Наш современник» позволяет Кожинову сколь угодно оскорблять, клеветать и притом обворовывать другого автора[155], но никогда не позволит этому автору – возразить ни по поводу этих безобразий, ни по существу идиотских «воззрений» Кожинова, давно наносящих вред русскому самосознанию.
Ибо этот, другой, автор – заведомое НИЧТО перед Кожиновым!
(«Извинения», к-е Вы приносите мне якобы в № 4, – полностью утаивают существо дела. Да и на это с каким скандалом Вы согласились, хоть и сами с Казинцевым на первых порах предложили это[156].
Но зато в том же, 4-м, номере из моей анкеты о поэзии снято все, что там было сказано о «великом» Кожинове!)
Ваш видимый расчет на то, что я – в моих нынешних условиях – «проглочу» что угодно, – т. е. расчет на мои слишком трудные условия, связанные с болезнью, – вызывает реакцию обратную: я на колени не встану – этой радости ничьему самолюбию или самоуправству не доставлю.
Вы исходите из абсолютного неуважения ко мне и из самого циничного самовластья. А если вдуматься, ради какого ничтожества, какой человеческой дряни Вы пускаетесь во все тяжкие, то возникает вопрос: кто же – Вы?
Отказом публиковать мое совместное письмо с К. Мяло[157] вы бросили мне еще один – более чем излишний уже – вызов.
Вы понуждаете меня к поступкам, от которых, при постоянных провокациях, человеку живому воздержаться трудно;
2) то обстоятельство, что после последнего телефонного разговора (три – не меньше – недели тому) Вы прекратили звонить и как-либо интересоваться мною, показывает, что Вы порвали со мной и личные отношения. (И даже Галя повела себя с несвойственной ей невежливостью.)
Вряд ли это похоже на чувства дружеские. И особенно выразительно выглядит это, поскольку нынешнее мое положение не похоже на то, что было при нашей ссоре лет 10 назад.
За 4 месяца, которые я дома, Вы отказали мне во всех просьбах насчет личной помощи. Хотя совсем не всегда действительно сломана была[158] машина. Разумеется, это удобнее – вообще исключить возможность просьб.
Мне не раз казалось, что если бы не Сережа, Вы, возможно, нисколько б и не участвовали в моей болезни: он умеет кричать, трясти за ворот, требовать… А главное: он человек приблизительно равного с Вами социального статуса и, следовательно, для Вас – человек, в отличие от таких социальных «низов», как я. Это мое обстоятельство, как и отсутствие за мною каких-либо «структур», объясняет тяжелую специфику Вашего поведения – во всем (вплоть до коллизии с Кожиновым).
К этой специфике нелегко привыкнуть человеку другого, неноменклатурного, воспитания. И поэтому мои «срывы», бывшие кое-когда, можно понять.
Теперь, конечно, легче. Я – дома. Просто – третий год взаперти. Но тут уж и вовсе можно было не навещать (хоть и в 3-х шагах от редакции), и, конечно, машине Василия Васильевича положено «ломаться» уже бесперебойно…
Наверное, этот круг внутренней недоброты – неучастливости – разумнее и впрямь разорвать, – и я не осуждаю Вас за эту честность.
За всем тем я, конечно, очень благодарна Вам за помощь, хлопоты во время больничных моих мытарств. П. Ч. конечно же, было б еще хуже, чем было: тут нет слов. И в этом, определенном, смысле, разумеется, – не до жиру! Благодарна – действительно (и молилась за Вас, как умела), и только, может быть, не так слепо благодарна, как сама бы хотела (чтобы просто не на что было «закрывать глаза»).
И мешает еще вот что: не могу понять этого спорта или этой психики: унижать, оскорблять, третировать и изматывать человека; потом, если он помирает, – помочь; а когда ему станет лучше – все начинать сначала!..
