Лицо Дежнева скривила брезгливая гримасса. Я видела, как он не хочет меня здесь оставлять. Он живёт по принципу максимального комфорта. Здесь — его берлога. Я сомневаюсь, что он таскает сюда баб, скорее поверю, что их привозят в тот роскошный кабинет под землёй. Здесь он прячется от всего мира, если тот ему надоест. И меньше всего ему тут нужна была явно чокнутая девица с раненой собакой.
В нем явно сражались доводы за и против. Любви к комфорту и одиночеству противостояла совесть. Я спасла его жизнь и он это прекрасно понимал. И я хотела сказать — не верь мне, я тебя предам. Я здесь, потому, что меня заставили. Но у них был Андрей и я просто молча ждала, когда он примет решение.
— Оставайся, — наконец сказал он. — Пошли за мной.
Я пошла за ним по широкому коридору, Тотошка на трех лапах за мной, он боялся один оставаться. Собачьи коготки цокали по дорогому паркету и я немного жалела Дежнева, которому терпеть нас бог знает, сколько времени.
— Эта комната будет твоей, — открыл дверь Дежнев. — Ванная у тебя своя. Чистое белье в прачечной, сейчас покажу, заправь сама. Ужина нет, можешь организовать сама. В квартире есть тренажёрный зал и кинотеатр, которым никто не пользовался, юзай на здоровье, только мне не мешай. И пусть собака не лает.
— Если бы не моя собака, вы бы умерли в малине, — напомнила я, и Дежнев снова сморщился.
Прачечная тоже была огромной. Несколько стиральных машин, сушильная машинка, рядами полочки с полезной ерундой. Широкие шкафы, в которых в индивидуальных пакетах чистое постельное белье. Я застелила постель, рухнула на неё сверху, чувствуя, насколько податлив и комфортен матрас подо мной, и подумала — если бы не Андрюшка, все это можно было бы счесть замечательным приключением.
Снился мне тёмный погреб Веры. Промозгло, через одеяло всеми позвонками чувствую холодную неровность пола. Вера склоняется, свет фонарика и керосинки золотит её волосы. А лица я не вижу, и так увидеть его хочется… а потом она уходит, остаются только сырость, темнота, обжигающая боль ран. Там наверху мои враги ждут, когда я издохну, а ещё — собака. Собака лает.
Я даже не сразу понял, что она в реальности лает. Темно, только от окна мутный ночной свет луны. Подумал ещё — какой, к черту, лай? Я за столько миллионов купил эту квартиру, не должно быть ничего слышно. Но было. Вскоре стало понятно почему — пёсик сидел прямо перед моей дверью. Я встал, открыл, он ощерил на меня зубы ещё и злобно зарычал.
— Ты не обнаглел ли? —ласково спросил я. — Сейчас за шкирку возьму и в окошко брошу, а тут столько лететь, что по дороге обгадиться успеешь.
Пёс мне не поверил — тявкнул угрожающе и на трех лапах захромал в сторону комнаты Веры. Та спала с приоткрытой дверью и включённым ночником. Одеялом не накрылась, обняла, охватила ногами. Попку видно, только отнюдь не голую, в розовых шортиках с картинками. Прищурился — поросятки. В моем доме баба спит, у неё ранена собака, а на заднице розовые поросята.
— Детский сад, — буркнул я.
Пёс снова на меня тявкнул, я осторожно, чтобы остальные лапы не доломать, ногой запихнул его внутрь комнаты и дверь закрыл. Пусть своей хозяйке спать не даёт, я в их разборки встревать не намерен. Уснул, и все равно мне ночью мерещился цокот трех лап по коридорам.
Проснулся слишком поздно — солнце уже стояло, шторы не закрыты, светит с такой силой, словно не конец августа, а разгар июля, и самые жаркие дни ещё впереди. Неторопясь принял душ, побрился. Веру я выкинул из головы, словно её и не было, в коридор вышел и обомлел — едой пахло. Пахло едой у меня дома.
Тут надо сказать, что домработница у меня была. Три раза в неделю приходила, вылизывала все до блеска и благополучно исчезала. Здесь никто не готовил, возможно — никогда. Я ел в своём ресторане, если нужно было, оттуда же доставляли. Домработница ставила в холодильник что-то, что я мог бы сожрать если бы приспичило, например йогурт, потом это же выкидывала. А теперь пахло чем-то таким, из детства прямиком. Напрягся и вспомнил — ваниль. Бабушка пекла пироги сладкие и булочки с ванилью. Завитушки сахарные — вспомнил, как они хрустят на зубах и рот наполнился слюной.
— Здрасьте, — сказала Вера. — То есть доброе утро.
— Доброе, — растерянно отозвался я. — А это что?
И указал на стол. На нем, в большом красивом блюде гора не менее красивых оладушек. Золотистых, пухленьких, с ажурными узорами.
— Это оладьи. Сметанки бы конечно, но нет её у вас.
— А…где ты продукты нашла?
Вера улыбнулась, шагнула к кухонным шкафам и открыла дверцу. Я знал, что чем-то они наполнены, как минимум, посудой, но наличие муки и ванили было для меня сюрпризом. Надеюсь, это съедобно, квартире пять лет, полагаю, муке столько же.
— Вот тут все и было. А тесто на йогурте замешала, нашла в холодильнике.
Повернулась ко мне спиной гремя чашками, я поневоле посмотрел на попу. Поросята были на месте, розовая ткань аккуратно, в меру, обтягивала аппетитные полушария. Пёс проследил за моим взглядом и ещё раз рыкнул, осмелел, а каким зашуганным его вчера Вера привезла.
