Антон торопливо растягивает шнуровку на затылке и глядит на меня в упор. Молчит.
— Ну, что, заберешь свои слова назад? — я знаю, что сейчас выгляжу как голодная тварь. Это невозможно сдержать. Не с ним. Я два года хотела в сабы именно его, и теперь, когда мне показали пальчик и сказали, что все возможно — я могу нечаянно отхватить ему руку по шею.
Он качает головой. Не хочет забирать, отважный портняжка. Совершенно не понимает, что его ждет, но продолжает настаивать.
— И зачем тебе это? — медленно спрашиваю я. — Ты не из Темы, Антон, и не саб, так ведь?
Он кивает, будто в полусне. Нет, это… Это похоже на легкий сабспейс, но это же не может быть правдой. Чем я его туда отправила? Парой пощечин? Это ж насколько он меня хотел, что так среагировал?
— Так почему? — настойчиво интересуюсь я, комкая пальцами покрывало, на котором сижу.
— Я хочу, — откликается Верещагин. И затыкается.
Хочу. И все. Нет, ну самый что ни на есть Нижний, уже настроенный на сессию.
Будь Верещагин моим потенциальным рабом — здесь началась бы часовая беседа, с заполнением анкеты о предпочтениях и так далее, но нет… Он не мой потенциальный раб.
Он просто идиот, который решил меня развести. И все это — только разводка. Еще одна, да.
Уж не знаю, из каких соображений, и какие у него конкретные цели. Может — он хочет развести меня на “слабо”? Вот только мне не слабо.
И нет никакого смысла верить его словам. Но, как же хочется…
Я могу его наказать. За ресторан, за машину… За все!
Пальцы стискивают ремень крепче. Ладони уже хотят приступить к делу, ноют от нетерпения.
Я просто хочу, чтобы он отступился. Признал, что все это фарс, пыль в глаза, и пошел лесом. Зачем бы ему становиться для меня рабом? Он даже любовником-то моим быть не захотел.
Черт. Это была плохая мысль — из-за неё мне становится чуть темнее.
— Ну, раз ты так хочешь — раздевайся, — я улыбаюсь.
Это — самый первый приказ, самый простой, тест на готовность повиноваться. В конце концов, все мы знаем, что Тема может обходиться без секса, но никогда не перестает идти рука об руку с ним.
У Верещагина вспыхивают глаза. В уме он уже явно начал трахаться. Ну-ну. Если бы ты знал, как далеко ты сейчас от секса, малыш.
Антон с кровати встает. И расстегивает пряжку ремня.
— Совсем, — добавляю я сладко. Не то чтобы он стеснялся, он же у нас известный потаскун, но сейчас — он явно чувствует себя странно. И раздеваться передо мной — перед унылой-то персоной… Интересно, каково ему?
И тем не менее — раздевается. Красивым жестом, рисуясь, бросает в кресло, в котором я сидела, брюки и прочие мелочи жизни и замирает, сложив руки на груди в ожидании.
А я скольжу по нему взглядом, по всему его подтянутому телу, по золотистой коже, задеваю взглядом и возбужденный член. Кормление зверя начинается с того, что он наблюдает свое восхитительное блюдо.
И все-таки — красивый… Красивый, самоуверенный, даже самовлюбленный мудак. Даже сейчас смотрит на меня, а на лице написано: «Знаю, что хочешь меня, что дальше?»
Хочу, ты прав. Но совсем не того, что тебе думается, малыш. Хочу тебя растворить. Все твое самолюбование, все твое скотство, все твоя “я”. До конца. И чтоб ты сам понял насколько тебе хорошо в такие мгновения.
— Сюда, — я веду пальцами по простыне рядом с собой, — на живот ложись.
Должен понять, что сейчас его ожидает вовсе не секс — есть время отступиться.
Нет, не отступается, растягивается рядом, опуская подбородок на простынь. И когда я — пока еще нежно, ласково касаюсь его бедра кончиками ногтей, Антон заметно вздрагивает. До него все-таки доходит, что его ждет.
Говоришь, попал куда нужно, Верещагин?
Нет. Ты просто попал!
Нашел приключения для своих ягодичных мышц.
Интересно, как далеко он позволит мне зайти?
Что я делаю вообще?
Нет ответов. Только полная и абсолютная тишина в мыслях. И глаза, что так и норовят скользнуть к ней, к Ирине. К Госпоже?
Нет привычки называть её так. Но почему-то очень хочется. И хочется видеть, что она делает, но для этого мне нужен обзор как у совы.
Ирина за моей спиной, возится с разложенной в изножье кровати атрибутикой. Мы сбили там все, когда катались по покрывалу, но, тем не менее, все эти её приспособления по-прежнему на месте.
Что она там делает? Выбирает пыточное орудие? Кнута я в этих её приспособлениях не видел. Наверное, это хорошо!
И что дальше в нашей программе?
— Руки вперед, — сухо произносит Хмельницкая, и я заметить не успеваю, как мои пальцы тут же стискиваются на стальных прутьях кровати.
Будто и нет больше в мире ничего, кроме её приказов. Хотя…
А что, есть?
А вот и осторожный стук в дверь. Зарецкий изволили-с вернуться? Иди на хрен, баран, занято.
Сегодня с Ней буду я. И потом — потом тоже.
Она остается рядом. Она согласна с этими мыслями, не ушедшими никуда дальше моей головы.
На запястьях смыкаются холодные наручники. Черные, металлические, самые простые, и очень прочные. На каждое запястье приходится по одной паре. Второй браслет наручников к прутьям кровати.
