Иегуда направился к двери, и я пошел за ним. Мы вышли на деревенскую улицу. Деревня просыпалась, и в ней уже начиналась повседневная жизнь, которая, несмотря ни на что, все-таки идет своим чередом. Где-то смеялся ребенок. По пыли, хлопая крыльями, проковыляли три цыпленка. Из дома Мататьягу вышли Ионатан и Эльазар и подошли к нам.
- Где адон? - спросил Иегуда.
- Он пошел в синагогу с Иохананом в рабби Рагешем.
- Дай мне воды, - попросил Иегуда Ионатана. - Мне нужно умыться перед молитвой.
Ионатан принес ему воды и полотенце, и Иегуда тут же, перед домом Моше бен Аарона, умылся. Жители деревни, шедшие в синагогу, негромкими голосами здоровались с Иегудой, а женщины стояли у порогов своих домов, некоторые из них плакали, другие жалостливо глядели на нас.
- Пошли, - сказал Иегуда, и мы повернули в синагогу. Иегуда слегка отстал от братьев и обнял меня за плечи.
- Кто тебе рассказал про Рут? - спросил а.
- Адон.
- Все?
- Об остальном я могу догадаться, Шимъон. Шимъон, прошу тебя только об одном: когда настанет время, пусть Апелл будет мой, а не твой.
Мне было все равно. Рут умерла, и ничто не могло ее воскресить.
- Обещай мне, Шимъон.
- Как хочешь. Не все ли равно?
- Нет, не все равно. Сегодня кое-что закончилось в кое-что начинается.
Мы вошли в синагогу. Ковчег был поруган и пуст, никто не повесил сорванную занавесь. Наши жители столпились вокруг адона и кого-то еще; когда мы подошли, круг разомкнулся, и я увидел, что рядом с адоном стоит напружинившийся маленький, необыкновенно уродливый человечек, лет, наверно, пятидесяти, с острым, пронзительным взглядом.
- Рабби Рагеш, - сказал Иегуда, - это другой мой брат, Шимъон бен Мататьягу.
Рагеш повернулся ко мне. Это был чрезвычайно подвижный и настороженный человек, и в его маленьких голубых глазках, казалось, сверкало пламя. Он заключил обе мои руки в свои и сказал:
- Шалом! Я рад видеть сына Мататьягу. Да будешь ты защитой Израиля!
- Мир тебе! - ответил я безучастно.
- Сегодня черный день нашего черного года, - продолжал рабби. - Но пускай твое сердце, Шимъон бен Мататьягу, наполнится не отчаянием, а ненавистью.
"Ненавистью, - подумал я. - Мне преподана новая наука. Когда-то я знал любовь, надежду и мир, а теперь во мне только ненависть, и больше ничего".
Рагеш был нашим гостем, и его попросили читать молитву. Выло свежо, и люди неподвижно застыли, запахнувшись с головы до пят в полосатые плащи и закрыв лица, пока рабби читал:
- Шма Исраэль, Адонай Элокейну, Адонай эхад... (Шма Исраэль, Адонай Элокейну, Адонай эхад - Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь един. (Иврит).).
Я искал глазами Моше бен Аарона и нашел его. Взошло солнце, и в старую нашу синагогу хлынул поток света. Мы молились о мертвых. Но сам я тоже был мертв. Я жил, но я был мертв. К тому времени, когда молитва окончилась, в синагоге собралась уже вся деревня: и мужчины, и женщины, и дети.
- Чего требует Бог? - вопросил рабби Рагеш тем же тоном, каким он читал молитву. - Он требует повиновения.
- Аминь, да будет так! - промолвили люди.
- Сопротивление деспотизму - не есть ли это повиновение Богу? - негромко продолжал маленький незнакомец.
- Да будет так! - ответила толпа.
- А если ядовитый змей грозит укусить меня, а ли не раздавлю его пятою?
- Да будет так! - сказали люди, и послышалось всхлипывание женщин.
- А если змей грозит Израилю, мы ли не встанем на его защиту?
- Да будет так!
- Если нет человека, чтобы рассудить Израиль с врагами его, поверит ли Израиль, что Господь оставил его?
- Да будет так!
- И найдется ли Маккавей у нашего народа?
- Аминь! - промолвили люди.
И Рагеш им ответил:
- Аминь! Да будет так!
Он прошел сквозь толпу и приблизился к Иегуде; он положил ему руки на плечи, притянул его к себе и поцеловал в губы.
- Скажи им, - обратился он к Иегуде. Я уже говорил, что Иегуда вернулся иным: исчезла его застенчивость, появилось смирение. Он вышел вперед и остановился в лучах солнца, с широких плеч свисал просторный плащ, голова склонилась, и каштановая борода сверкала на солнце, словно в ней разгоралось пламя. Я перевел глаза с Иегуды на адона и увидел, что старик плачет, не стыдясь своих слез.
- Я прошел по земле, - начал Иегуда негромко, так что людям пришлось сгрудиться вокруг него, чтобы расслышать, - и увидел страдания народа. Везде было то же, что в Модиине; нет в Иудее счастья. Куда бы я ни приходил, я повсюду спрашивал людей: "Что вы собираетесь делать? Что вы намерены делать?"
Иегуда помедлил, и в мертвой тишине синагоги слышно было лишь рыдание матери Рут. И Иегуда продолжал более громко:
- Почему ты рыдаешь, мать моя? Или нам уже не осталось ничего, кроме слез? Я пришел сюда не для того, чтобы лить слезы. Я видел тысячи сильных евреев, но нашелся только один человек, знающий, что нам делать, - это рабби Рагеш, которого на всем юге люди зовут отцом.
