- Поглядите на него! Я мог бы его убить, но пусть он живет и помнит, как он ползал на брюхе, и расскажите об этом людям по всей земле, чтобы жизнь стала для него адом и чтобы он не мог взглянуть людям в глаза от стыда. Наших людей пытают и убивают, вся страна стонет, а эта мразь валяется на брюхе, рожей в грязи. Он храбрец, когда за его спиной стоит вооруженный насильник, так же, как и вы все, жалкие, мерзкие людишки! Да падет на вас проклятие Господне!
Женщины начали всхлипывать; там и сям послышались возгласы:
- Нет! Нет!
И люди прикрыли лица плащами.
- Вам стыдно взглянуть мне в глаза! - закричал адон. - Неужели я страшнее, чем наемники?
Какой-то старик протолкался сквозь толпу и подошел к адону.
- Возьми назад свое проклятие, Мататьягу бен Иоханан бен Шимъон! Чем мы заслужили твое проклятие?
- Тем, что вы стали на колени, - холодно ответил адон.
- Разве ты забыл меня, Мататьягу? - спросил старик. - Разве ты забыл Яакова бен Гершона?
- Я помню тебя, - ответил отец.
-Я не стал на колени, Мататьягу. Девятнадцать человек убили они здесь, в Шило, и четверо из этих девятнадцати были только что обрезанные младенцы, все это для того, чтобы мы приняли греческие обычаи и перестали обрезывать своих детей, - и тогда мы примирились с ними. Возьми назад свое проклятие.
- Что удерживает тебя здесь, старик? Или жизнь так прекрасна? Мне уже за шестьдесят, как и тебе. Что удерживает тебя здесь?
- Куда мне идти, Мататьягу? Куда нам идти?
- Идите в землю Офраим, - ответил отец с горечью и непреклонностью в голосе. - Идите в пустынную, дикую землю, где мы живем в шалашах, как жили когда-то наши праотцы, и где мы накопляем силы для борьбы. И не преклоняйте колени ни перед кем, даже перед Господом Богом нашим, ибо он не требует этого.
И, отстранив Яакова, адон прошел к алтарю, опрокинул его и пошел прочь из Шило. Мы молча двинулись за ним, лишь Иегуда прошептал мне на ухо:
- В нем пылает пламя. О, если б он был молод, Шимъон, если бы он был молод!
- Он молод, - отрезал я. - Он молод, и он не нуждается в том, чтобы его называли Маккавеем.
- Что ты имеешь в виду?
- Разве не ясно, что я имею в виду? - пробормотал я.
Он схватил меня за плащ и спросил жалобно:
- И ты тоже, Шимъон... Во имя Бога, что я тебе сделал, почему ты так ненавидишь меня?
- Ничего.
- И ты ненавидишь меня из-за ничего?
- Ничего, - повторил я. - Ничего. Пошли! Старик не будет нас ждать.
Мы вышли на дорогу, пересекли долину и пошли вверх по склону холма. Уже вечерело, когда мы поднялись на вершину утеса, откуда нам открылся широкий обзор на много миль вокруг. Там мы устроили привал, поели хлеба и запили его вином, а затем, завернувшись в плащи, улеглись спать вокруг тлеющего костра. Спустилась ночь, но мне никак не спалось, я все вспоминал и вспоминал события этого дня - короткую кровавую резню возле постоялого двора и суровость адона, и еще вспоминал я о том, что было раньше: вспоминал наше счастливое детство в Модиине, вспоминал Рут и ее любовь ко мне и мою любовь к ней, - теперь эти воспоминания уже поблекли, так коротка и непознана была нами жизнь наша.
И как бывает всегда, когда в короткие часы между ночью и рассветом человеку не спится, жизнь представилась мне проносящейся грезой, которую хочется удержать, мечтой, к которой вечно стремимся, как я стремился к любви и нашел ее в тот миг в Модиине, - в тот краткий, напоенный солнцем миг, когда не было для меня никакого вчера и никакого завтра, а было лишь сейчас.
И столь тяжек был для меня гнет воспоминаний, гнет страха и одиночества, что я поднялся и подошел к угасающему костру, который уже не излучал тепла в тот тоскливый предутренний час. Вдруг кто-то тронул меня за локоть, и я, обернувшись, увидел адона, который смотрел на меня своим ястребиным взглядом. Или ему тоже не спалось?
- Найди своего брата, Шимъон, и пойдем со мной, - сказал отец.
Я разбудил Иегуду, и мы пошли вслед за адоном по склону холма к каменистому обрыву.
- Вот! - сказал отец, указывая вдаль, где за долиной, далеко за Шило, виднелся на горизонте Иерусалим. А там, в долине, среди еще не рассеявшейся тьмы, глубоко под нами, увидали мы кольцо огней, как будто кто-то разбросал остывающие угольки.
- Что скажете? - спросил адон.
- Скажу, что надо было убить эту жирную свинью, хозяина постоялого двора, - сердито ответил Иегуда. - Там лагерь наемников. Быстро же он их привел!
- Но тогда, в Шило, ты ничего не сказал, - пробормотал адон.
- Да, я ничего не сказал.
- Ну, что же теперь, Иегуда, которого Рагеш зовет Маккавеем? - ехидно продолжал адон. - Что ты скажешь теперь ?
Молча, с окаменевшим лицом, Иегуда смотрел вниз, на долину.
- Что же теперь, Иегуда Маккавей? - презрительно спросил отец. - Они уже там, в долине, и едва лишь займется день, они придут в Шило и спалят его дотла. Если бы я убил хозяина, Иегуда Макаквей, я сделал бы это своими руками и своим мечом. Но ты, ты так красиво говоришь о войне, ответь мне: сколько детей завтра погибнет в Шило?
Не отвечая, Иегуда тяжелыми шагами вернулся к нашему костру, и я в ярости повернулся к отцу:
