Иегуда созвал совет, и пришел Рагеш, и Шмуэль бен Зевулон, и Эпох бен Шмуэль из Александрии, и еще двадцать других адонов и старцев - некоторые из них сидели еще на нашем первом месте. Когда все собрались, слоновое войско Лисия тем временем уже вступало в город. Мы собрали этих согбенных, мрачных стариков, и Иегуда коротко рассказал им о нашем поражении.
- Так это случилось, - закончил он. - Мой брат Эльазар мертв, и многие другие евреи тоже, и я вернулся, чтобы защищать Храм. Стены Храма прочны, и если такова будет ваша воля, я готов здесь умереть. Или же я снова уйду в Офраим, чтобы воевать так, как мы воевали раньше. Я не думаю, что слоны непобедимы. Мой брат Эльазар убил одного ударом молота. Слоны - это животные, которых создал Бог и их может убить человек. Нам нужно лишь научиться, как это делать.
Он замолчал. А снаружи доносились выкрики наемников на улицах города. Но город был разрушен и пуст. И что еще можно было сделать с ним, если он и без того был гробницей?
- Что думает Шимъон? - спросил Шмуэль бен
Зевулон.
Я с любопытством посмотрел на этого гордого, сурового южанина.
- Ты спрашиваешь сыча Мататьягу? - спросил я.
- Я спрашиваю тебя, Шимъон.
- Я не Маккавей, - сказал я. - Я не адон, не рабби. - Шимъон, ничтожнейший из сыновей Мататьягу. Я был судьею в Офраиме. Но здесь не дикие горы - здесь Иерусалим.
- Так что же ты будешь делать? - сухо спросил Рагеш.
- Я последую за братом моим Иегудой.
Рагеш пожал плечами.
- И будет война, и еще раз война, и так без конца.
- Я не знал ничего, кроме войны, - сказал я. - Но я не стал на колени.
- Ты горд, - сказал Рагеш. - Или ты ставишь себя выше Израиля ?
Но тут вмешался Ионатан - он отвечал сердито, со скрытой яростью:
- Разве брат мой Эльазар ставил себя выше Израиля? Или мой отец? Разве мы ходим, разряженные в шелка, увешанные золотом и драгоценностями?
Иегуда схватил его за руку. Юноша стоял, дрожал, и по щекам его катились слезы.
- Итак, мальчишка меня поучает, - сказал Рагеш.
- Это я мальчишка? - закричал Ионатан. - Когда мне было четырнадцать лет, я держал в руках лук, а когда мне было пятнадцать, я впервые убил человека. Знаешь ли ты это, старик?
- Хватит! - прорычал Рагеш.
- Хватит, - сказал Иегуда. - Успокойся, Ионатан, успокойся.
И тогда поднялся Энох из Александрии - седобородый, величественный старец семидесяти лет, высокого роста, с добрыми, умными глазами.
Это был один из старых каханов, пришедших из Египта, чтобы провести остаток дней своих при Храме. И он простер руки, прося тишины.
- Да будет так! Мир вам! Я стар, о Иегуда Маккавей, и я преклоняюсь перед тобою, ибо нет человека в Израиле, равного тебе. Две вещи хотел я увидеть перед своей кончиной: святой Храм и лицо Маккавея. Я увидел и то и другое, и ни то, ни другое не разочаровало меня. Но я еврей...
Он помолчал и вздохнул.
- Я еврей, сын мой, и пути наши несходны с путями нохри. Будем ли мы без конца убивать? Не станем ли мы тогда народом смерти вместо того, чтобы быть народом жизни? Когда я проходил по деревням, я видел мирных людей, они отстраивали свои дома, и на виноградных лозах наливались соком спелые гроздья. Чего Бог требует от человека, как не того, чтобы он жил в мире и соблюдал священный Завет?
Гордость не вечна, говорю я тебе. Мы достаточно уже доказали грекам, что еврей - это не робкое, безответное создание, с которым можно делать все, что угодно. А теперь в Антиохии наши недруги в жажде власти вцепились друг другу в горло. Я знаю это, мой сын, я долго жил на земле и многое видел, и мне ведомы обычаи царей и их царедворцев. Этот Лисий заключит с нами мир, если мы придем к нему не с ожесточенным сердцем, а с вкрадчивым словом.
Он гораздо охотнее будет домогаться власти у себя в Антиохии и в Дамаске, нежели здесь, в Иерусалиме. И если он спросит, чего мы хотим, мы попросим лишь мира и права жить по-своему, соблюдать наш собственный Закон и наш собственный договор с нашим собственным Богом. Поверь, сын мой, это лучший путь. Мы не отвергаем тебя. Напротив: мы предлагаем тебе высшую почесть в Израиле - сан первосвященника Храма.
Все посмотрели на Иегуду, который стоял, положив руку на плечо Ионатана. Он молчал, и на его прекрасном, поросшем каштановой бородкой лице не отражалось никаких чувств. Высокий, усталый, еще не смывший с себя крови и грязи после вчерашней битвы, опоясанный мечом Аполлония, в полосатом плаще на широких плечах - казалось, в нем было что-то сверхчеловеческое. Как много я помню об Иегуде! И как мало я понимаю, как мало я знаю его! Он был воплощением еврея - и в своей жизни, и в своей смерти. Только еврей мог слушать старцев так, как слушал Иегуда, думая при этом об Эльазаре и любя Эльазара, как он его любил, и вспоминая, как сто или больше раз Эльазар сражался бок о бок с ним... Я помню, как-то Иегуда мне сказал:
-- Чего мне бояться, когда с одной стороны от меня такой молот, а с другой стороны твой меч?
Только еврей мог слушать, как слушал Иегуда; и наконец он спросил тихим голосом, полным боли:
