Это же нереально. Ты говоришь, что вы сражались за свою свободу и больше ни за что не будете сражаться. Не слишком ли гордо это звучит, Шимъон? Я не верю, что евреи так непохожи на всех остальных людей. Ваша страна находится на перекрестке земных дорог, и этот перекресток должен быть открытый. Знал ты об этом или не знал, но Рим сражался на твоей стороне, Шимъон. А где будет Рим сражаться завтра? Подумай об этом, Шимъон Маккавей!
Еврей поглядел на меня, и в его бледных глазах были смущение и грусть. Он был взволнован и озабочен, но не испуган. Затем он встал, как бы собираясь распроститься со мной на сегодня, и сделал несколько шагов по балкону.
- Еще один вопрос, - остановил я его, - если Маккавей мне позволит.
- Спрашивай, Лентулл Силан.
- Что случилось с Ионатаном?
- Для чего тебе это знать? Какое это имеет значение? Все мои прославленные братья мертвы. Он протянул руку и коснулся моего плеча.
- Прости меня, Лентулл Силан, ты гость в моем доме, и да отсохнет мой язык, если он произнесет хоть слово, которое обидит тебя. Просто есть вещи, о которых говорить труднее, чем обо всем остальном.
- Неважно, забудь об этом, - успокоил я его.
- Нет! Как ты сам сказал, ты - посланник, и все, что ты услышишь, ты передашь пославшим тебя.
Про Ионатана мало что можно добавить. Он был младший из братьев, он рос уже без матери и поэтому был как бы нашим сыном, нашим любимцем; и сперва, когда мы начинали борьбу, он сражался, будучи еще совсем ребенком. Он никогда не знал того, что знали мы, старшие братья, - счастливого, радостного детства в Модиине, ибо еще ребенком он взял в руки лук и потом знал в жизни одну лишь войну, и единственное, о чем он мог вспомнить, - это о войне, изгнании и битвах. Но он пережил все это - пережил кровавую бойню, в которой погиб Иегуда, пережил годы изгнания в пустыне.
Вместе со мной он оплакивал братьев, и год за годом мы сражались вместе за Иудею и за Израиль а затем, уже под конец, когда мы были уже близки к победе, греки захватили его...
Он поперхнулся и замолчал, спина его согнулась, и он сидел, глядя вдаль на долину.
- Захватили его? - мягко переспросил я.
- Захватили его, - повторил Маккавей, и в голосе его была суровая горечь. - Греки захватили его в плен и держали заложником, требуя выкупа. И я опустошил все свои сундуки, и каждый еврей, у кого было хоть сколько-нибудь золота или хоть крошечный драгоценный камешек, отдал все это, чтобы выкупить Ионатана. Мы собрали все золото и серебро, какое было в стране, и люди с радостью отдавали все, что у них было, чтобы только выкупить сына Мататьягу, и все это мы вручили грекам. А потом они убили моего брата...
Такова, насколько я могу упомнить, была моя беседа с Шимъоном Маккавеем. Следует добавить еще некоторые подробности: например, то, что за двадцать лет борьбы за свободу после гибели Иегуды евреи сражались, насколько я узнал, в двенадцати больших битвах и в трехстах сорока мелких стычках.
Это обстоятельство представляется мне чрезвычайно существенным, ибо здесь кроется решение загадки, как им удалось одержать победу. Этот крошечный и на первый взгляд совершенно беззащитный народ, у которого имеется всего один значительный город, обнесенный стеной, у которого нет постоянной армии, нет твердой власти - этот народ буквально истощил и обескровил Сирийскую империю.
Если просмотреть сирийские архивы и подсчитать, во сколько обошлись грекам те тысячи и тысячи наемников, которые погибли в иудейских долинах и ущельях, то цифры будут просто чудовищные.
И тогда начинаешь недоумевать, что побуждало сирийских царей, одержимых безумной и бессмысленной алчностью, в течение трех десятилетий обирать и доводить до нищеты города в своей собственной империи и продавать в рабство собственных свободных граждан, чтобы собрать деньги на ведение войн с евреями.
Отсюда следует естественный и очевидный вопрос; почему сирийцы никак не могли отказаться от мысли покорить Иудею, почему они не могли оставить этих упрямых евреев в покое? На это есть разные ответы, тому есть целый комплекс причин; и мне кажется, что некоторые мои соображения на эту тему могут представить известный интерес для высокого Сената.
Во-первых, следует принять во внимание ту антипатию, которую вызывают евреи.
Их понятие свободы, вся их концепция, которую можно было бы определить как концепцию прав отдельного человека, - все это представляет собою несомненную угрозу свободным людям в любой стране и всей нашей общественной структуре, в основе которой лежит рабовладение.
Повсюду, как и у нас, народы понимают рабовладение как основу свободы, поскольку только в обществе, построенном на незыблемом фундаменте рабовладения, свободные граждане могут совершенствовать цивилизацию.
Еврейское же понятие свободы применимо ко всем без исключения людям, даже к рабам, и это, само собой разумеется, явление весьма угрожающее.
