Здесь я был дома, здесь я был не Маккавеем, не этнархом, а сыном Мататьягу.
Наконец я пожелал им всем доброй ночи и отправился ночевать в старый свой дом, где улегся на соломенном тюфяке; но уснуть не мог...
Когда на следующий день я возвращался обратно а город, я нагнал маленького, сухонького старика Аарона бен Леви, погонщика верблюдов, который недавно был проводником у римлянина, и мы пошли дальше вместе. Я спросил его, как случилось, что он возвратился в Иудею.
- Мне осточертели нохри, Шимъон Маккавей, и до смерти мне осточертел один римлянин. Странствия - это для молодых, а мои старые кости болят. Когда я ложусь спать, я никогда не бываю уверен, что ангел смерти не разбудит меня до зари. Сам я из Гумада, там жил мой отец, а раньше - дед, а мой отец был левитом...
Он усмехнулся полусмущенно, полувызывающе -и добавил:
- А теперь я иду в Иерусалим: авось, меня там возьмут привратником в Храм?
- Почему бы и нет?
- А еще я умею рассказывать сказки. Я ещё не решил, чем мне заняться.
- Всем, чем угодно, только бы не работать?
- В том, что ты сказал, Шимъон Маккавей, как и во всем на свете, есть крупица правды. Но мне ли стыдиться своего прошлого? Только вот из-за этой раны на руке - он закатал рукав и обнажил глубокий шрам, - вот из-за этой раны я не был с вами в ту последнюю битву на равнине, когда лишь ты да Ионатан остались в живых.
Так раз уж мне довелось- еще немного пожить на свете милостью Всевышнего, да святится имя Его, неужели же этот короткий срок, что мне еще отпущен, я должен гнуть спину в поле?
- А я думал, что римлянин заплатил тебе достаточно щедро, чтобы ты мог еще долго ничего не делать.
- А вот тут ты ошибаешься, Шимъон Маккавей. Этот римлянин - скряга и себе на уме, и он трижды взвесит на ладони каждый шекель прежде, чем с ним расстаться.
- Он тебе не понравился?
- Я терпеть его не мог, Шимъон Маккавей. Я бы, наверно, убил его, не будь он иноземец в Израиле.
- Почему? - спросил я с интересом. - Почему, Аарон бен Леви?
- Потому что в нем - зло. Я улыбнулся и покачал головой.
- Три месяца он жил у меня в доме. Он просто ведет себя, как все нохри, только и всего. Он суров и скрытен, но таким его воспитали,
- Ты действительно уверен в этом, Шимъон Маккавей? - ехидно спросил погонщик.
Я кивнул, но ничего не сказал, размышляя, о чем думает этот маленький старик, который идет рядом со мной по дороге и задумчиво поглаживает бороду. Несколько раз он открывал было рот и снова закрывал его, как-будто хотел что-то сказать, но не решался. Наконец, он робко промолвил:
- Кто я такой, чтобы давать советы Маккавею?
- Насколько я помню, - сказал я. - прежде ты никогда не раздумывал слишком долго, чтобы дать совет.
- Это верно, что я бедняк, - сказал он задумчиво, - но, как бы то ни было, еврей - это еврей.
- Если ты хочешь сказать что-нибудь, Аарон бен Леви, говори.
- Лентулл Силан ненавидел тебя, но он ненавидел тебя не как человек, а как римлянин; и не может быть согласия между евреем и римлянином. Это тебе говорит глупый старик, так что ты можешь, Шимъон Маккавей, принять мои слова или бросить их в пыль, по которой ты ступаешь.
И после того мы шли молча, ибо он боялся, что обидел меня, и не хотел больше ничего говорить...
И в ту ночь в Иерусалиме я видел сон, и я проснулся в смятении и страхе. Мне снилось, что римские легионы пришли в Иудею. Ни разу в жизни не видел я римских легионов, но я столько слышал о них, что мне нетрудно было представить себе огромные, тяжелые деревянные щиты, тяжелые железные и деревянные копья, тяжелые металлические шлемы, сомкнутые ряды воинов.
Это мне снилось. Мне снилось, что римские легионы пришли в Иудею, и мы сокрушили их в наших тесных ущельях. Но они приходили снова и снова, пока трупы римлян не наполнили зловонием всю нашу землю. И все-таки они приходили и приходили, приходили снова, и снова, и снова. И каждый раз мы сражались с ними и разбивали их, но не было им конца. И близился конец, мы погибали один за другим, пока во всей Иудее не осталось ни одного еврея - только пустая земля. А потом мне снилось, что Иудею охватила глубокая и страшная тишина, и в этот миг я проснулся, застонал от ужаса и скорби.
Эстер тоже проснулась и, положив мне на лоб свою теплую руку, сказала:
- Шимъон, Шимъон, что тревожит тебя?
- Мне снился сон...
- Всем снятся сны, но что такое сны? Это ничто и тень от ничего.
- Мне снилось, что наша земля пуста и безлюдна и безжизненна...
- Это был глупый сон, Шимъон; ведь там, где земля благодатная, всегда живут люди, они снимают урожаи, и мелют зерно, и пекут хлеб - всегда, Шимъон, всегда.
- Нет. То, что мне снилось, - правда.
- То, что тебе снилось, - это только сон. Шимъон, дитя мое, мое странное, глупое дитя, это только сон.
- На всей земле не было ни одного еврея. Я как будто стоял на высоком утесе, обозревая всю землю, и куда бы ни бросал я взгляд, нигде не было ни одного еврея, и я слышал лишь шепот, как будто бесчисленные голоса шептали: "Мы избавились от них, избавились от них".
