У нас был один игрок, которого мы называли Капитан, потому что он был офицер Советской армии и в нашу компанию попал, когда носил капитанские погоны. Потом он вырос до майора, а то и до подполковника, и вот однажды – когда именно, не помню точно, – его забрали во время очередной облавы. Поскольку он был при погонах, милиция передала его военным, возможно в военную прокуратуру. Бумаги по его задержанию отправили «наверх», нашего Капитана вызвали «на ковер» к начальству и устроили ему разнос по полной программе: мол, что же вы, товарищ офицер, вам же до выхода на пенсию самая малость осталась, а вы так себя позорите, с преступниками связались. Он им на это ответил: «Там, где я играю, люди честнее, чем здесь, у нас на службе. Там люди строго держатся своих понятий. Там слово – это слово, а у вас тут только пустобрехи. Я никого не опозорил, честь мундира не запятнал. Есть у меня слабость – игра, но это моя личная беда, работе она не помеха».
К нашим доводам не хотели прислушиваться, даже если отдельные милиционеры нас и понимали. Но люди – это одно, а закон – другое. Раз мы нарушали закон, нас следовало наказывать. На Петровке работали хорошо, все знали обо всех. Следили серьезно.
Память сохранила некоторые подробности того дня, когда я узнал об очередной крупной игре, намечавшейся в новом катране в гостинице «Россия».
Гостиница «Россия» казалась в те годы необыкновенно современной, европейской, просторной, стеклянной. В фойе всегда было многолюдно, мягко открывались двери подъехавшего лифта, кто-то смеялся, слышался легкий шум шагов, звучала иностранная речь.
Поднявшись на пятый этаж, я прошел по ковровой дорожке к нужному номеру и бодро постучал. Секунд десять спустя дверь неторопливо открылась и меня впустили. Сделав пару шагов, я остановился, увидев нескольких человек, по лицам которых безошибочно угадывалась их принадлежность к милиции, хотя все были в штатском. У окна спиной ко мне стоял коренастый мужчина. Он повернул голову и глянул на меня через плечо. Круглое лицо, прозрачные глаза, тонкие губы.
– Не понял, «что»?
– Играть пришел? Сегодня игры не будет. Сегодня мы снимаем урожай. – Круглолицый многозначительно поцокал языком. – Паспорт с собой?
Я кивнул и полез в карман за документами. Стоявший у меня за спиной человек забрал паспорт.
– Отведите его вниз, – распорядился круглолицый.
Минут через пять я оказался в дежурной комнате, где дружинники и милиционеры обычно проводили профилактические беседы с проститутками и составляли протоколы на задержанных фарцовщиков.
– Нарушаете? – почти равнодушно спросил дожидавшийся нас милиционер и отодвинул лежавший перед ним журнал «Огонек». Он полистал мой паспорт и повторил, но теперь уже без вопросительной интонации: – Нарушаете. Проживаете в Москве без прописки. А ведь у вас уже есть два предупреждения.
– У меня в Москве невеста, – ответил я.
– Это ничего не значит! – Милиционер многозначительно постучал пальцем в развернутый паспорт. – Прописка! Прописка нужна. Закон есть закон. Придется принимать меры.
Статья 198 Уголовного кодекса предусматривала наказание за нарушение паспортного режима. Она была удобна, чтобы взять человека за горло. У меня были две подписки о выезде из Москвы, так что третье задержание, связанное с отсутствием прописки, грозило судом. Мы с невестой уже собирались подать заявление в загс, и я, хотя прописку имел ташкентскую, считал себя уже полноправным москвичом. Но и женившись, я не сразу прописался бы в Москве. Выписываться из ташкентской квартиры я не мог, потому что мама умерла, а брат служил в армии. Если бы я сделал это, то брат, не проживая по месту прописки, мог потерять жилплощадь. Тогда все очень непросто было с пропиской, поэтому я ждал, когда брат вернется из армии, чтобы со спокойным сердцем выписаться из Ташкента.
– За нарушение закона надо отвечать, – проговорил милиционер. – Сейчас наберем побольше ваших дружков и отправим.
– Куда? – сорвался с моих губ вопрос.
– В тюрьму, – ухмыльнулся страж порядка. – Не умеете по-хорошему, будем с вами по-плохому.
Так я попал в «Матросскую тишину».
В общей камере находилось человек сорок-пятьдесят. В первое мгновение мне почудилось, что я попал в баню – настолько душным и мглистым был воздух внутри. Мест на всех не хватало, многие спали на полу. Лязгнувшая за спиной тяжелая дверь поставила окончательную точку и загасила последнюю искру еще теплившейся в душе надежды на иной исход. Меня посадили в тюрьму.
