Я лгала. Я хорошо знала, каких слов жаждала услышать от меня бедная Алекс. Я должна была уверять ее, что муж по-прежнему безумно в нее влюблен. Что никогда, ни одного разу, он не изменил ей со времени свадьбы и никогда не изменит. Только эта ложь и могла ее утешить, но ее – то мне и не следовало говорить. Ложь успокоила бы Алекс лишь на минуту и, в то же время, нанесла бы огромный вред, удерживая ее в тех иллюзиях, которые губили ее жизнь. Правда же, хоть и горькая, всегда спасительна: ум страдает и протестует, а инстинкт понемногу ей подчиняется.
«Бедная Алекс! – думала
Не безумие ли всё счастье дочери ставить на одну карту? Хорошо, если брак удастся, а если нет? Куда деваться многочисленным Алекс, старым девушкам, бездетным женщинам? Жизнь так интересна, так разнообразна! Какой смысл запирать женщин в одну лишь брачную клетку? Отчего не расширить их ум, не поручать им государственного дела, не готовить из них энергичных слуг своей родины?
– А кто же станет тогда рождать детей? – спрашивают наши наивные государственные умы. Они, видимо, и не подозревают, как всемогуща природа! Всякая чиновница, адвокатка, женщина-врач забудет свою службу, когда встретит любимого человека и сделается матерью. И всё же эта служба заставит ее наблюдать жизнь, изучать ее законы, сделает из нее разумного человека, а не наивную птицу, живущую в клетке и рассуждающую по-птичьи.
Конечно, нынешняя родительская слепота продолжится недолго, и к концу двадцатого века гаремные женщины исчезнут из домашнего обихода. «Если не вам, – говорила я, мысленно обращаясь к хорошеньким девочкам, игравшим вокруг меня, – то вашим дочерям станет гораздо легче жить. Им не придется губить лучшие свои годы на погоню за химерами. У каждой явится любимое дело и то душевное спокойствие, которое всегда его сопровождает…»
– Что это вы тут делаете? – весело воскликнула Алекс, подходя ко мне с Тимом. Она была очень оживлена и счастлива тем, что муж вернулся из Сан-Ремо днем раньше, чем обещал.
– Наблюдаю человечество – отвечала я.
– Как, здесь? – смеялась Алекс, глядя на играющих вокруг меня детей.
– Именно! Здесь-то и следует его наблюдать! Взрослые почти всегда разыгрывают перед вами роль, стараясь показать себя такими, какими им хотелось бы быть. Дети же об этом еще не догадались и откровенно высказывают свои истинные свойства. Они усердно репетируют будущие роли и, наблюдая их игры, можно многому научиться.
– Расскажите же нам ваши сегодняшние наблюдения – шутила Алекс, садясь рядом со мной на скамейку.
– Видите вы этого мальчика, рыженького Julot? – указала я ей на толстенького, кругленького, восьмилетнего мальчугана, стоявшего перед нами. – Это тип настоящего французского буржуа. Он ни разу во всё это время не посмотрел ни на небо, ни по сторонам: его внимание обращено лишь на землю. Ему бы только на кучу камней взлезть, да ножкой их оттуда сбросить в лужу. Это будущий фермер, архитектор, инженер. Он – олицетворенная проза; поэзии в нем нет ни на один сантим. И всё же он в ней нуждается и ищет поэзию в своей подруге Arlette. Взгляните на нее, эту тоненькую, изящную француженку, продукт многих поколений элегантных женщин. Как все маленькие француженки, она слишком шикарно одета; слишком коротка юбочка и оголены ножки; слишком завиты локоны и чересчур кокетливо завязан на голове бант. Уже теперь, в семь лет, она чувствует себя царицей и знает, что Julot должен ей поклоняться… Послушаем, что они говорят:
– Видишь мою куклу, Julot? – деловито объясняла Arlette своему маленькому кавалеру. – Я ее под куст посажу, и пусть она сидит. Мы же как будто бы ее не видим и станем искать ее по всему саду…
– Вы посмотрите на уморительную рожицу Julot! – смеялась я. – Его прозаический буржуазный ум никак не может понять, как это куклу, сидящую у них перед глазами, они должны искать в другом конце сада. Но он чувствует, что в этом есть нечто таинственное и интересное и послушно бежит за Arlette, держа ее за руку… Ай, что случилось?
Julot нечаянно толкнул Arlette, и оба упали в лужу, непросохшую еще от давешней поливки. Julot открыл рот, сделал смешную гримасу и заревел на весь сад. Но Arlette не плакала. Грациозным жестом смахивала она пальчиками брызги грязи со своего нарядного пальто и говорила:
