Мой свёкр Арон Виньковеций полностью

Одним днем в бостонском Юлиан хаузе, где жила моя мама, её приятельница Циля, услышав от неё мою фамилию, спросила:

— А имеет ли ваша дочь какое‑нибудь отношение к Арону Виньковецкому?

— Это её свёкр, мой сват.

— Мы в нашем еврейском хоре поём песни по его «Антологии». Он автор сборника еврейских песен.

— Я знаю, что он был конструктор кораблей, но не слышала, что он составил сборник песен, — удивилась моя мать.

Да, Арон Яковлевич Виньковецкий был автором объемистого четырёхтомника «Антологии еврейской народной песни», собирателем еврейского песенного фольклора и конструктором кораблей.

Перед нашей свадьбой мы с моим будущим мужем Яковом, прогуливаясь по Ленинграду, говорили о наших родителях. «Мой отец — сказал Яков — в высшей степени образованный еврей, знающий и иврит и идиш. (Слова «иврит» и «идиш» тогда, да и сейчас, были для меня какими‑то ускользающими, смутными, хотя и значительными). Он по профессии инженер — конструктор, почти всю жизнь, пока не вышел на пенсию, проработал в конструкторском бюро Ленинградского судостроительного завода «Марти». Завод делал корабли и подводные лодки. Сначала он учился в Одессе в Политехническом институте, но там не было судостроительного отделения, а отец мечтал конструировать силуэты кораблей, мачты… краны… хотел всегда быть «связанным с морем», и он перевёлся в Политехнический институт в Ленинград. В годы войны отца освободили от армии, как ведущего конструктора, и вместе со всем заводом мы были эвакуированы на Урал. Он автор книг–справочников об устройстве кораблей.

Позже за эти корабельные «секреты» Арона Яковлевича с женой Раей несколько лет не будут выпускать из Союза, и они попадут в списки «отказников», и даже мы с Яковом будем окутаны секретностью Арона, и наш отъезд будет задержан на год. «Ваш отъезд нецелесообразен. Ваш свёкр на секретной работе», — так скажет мне господин–полковник Боков, кажется Виктор Иванович, — начальник Ленинградского ОВИРа, когда я приду на улицу Желябова по вызову в их контору летом 1974 года. Так получилось, что в городе не было ни Арона с Раей, они были в Одессе, ни Якова, он был в экспедиции, и мне одной, как «жертве сионисткой пропаганды» пришлось выслушать отказ («жертвой» меня охарактеризовали в Ленинградском университете, где я работала, и мне сотрудники сочувствовали.) Я тогда возразила Бокову: «Но, мой свёкр уже несколько лет на пенсии, — и ещё добавила: А как насчет двоюродной бабушки?» — Боков криво ухмыльнулся, но как‑то беззлобно повторил: «Пока ваш отъезд нецелесообразен». Я хотела ещё что‑то пробормотать, насчёт слова «пока», но не успела, — помощник Бокова резким жестом пригласил закончить аудиенцию и открыл мне дверь.

В один из дней поздней осенью 70 года в нашем геологическом подвале на улице Савушкина в Ленинграде, где Казахстанская экспедиция, в которой мы вместе с Яковом работали, арендовала помещение для камеральной обработки летних данных, появились два сотрудника КГБ. Им не нужно было представляться, по ореолу, светящемуся вокруг них, и по чёрной «Волге», из которой они вышли, всем сразу было понятно, что это за птицы. Нашему начальнику прибывшие товарищи довольно вежливо пояснили, что им нужно «поговорить» с геологом Виньковецким, моим мужем Яковом. Якова пригласили в чёрную «Волгу» и увезли для «разговора». Естественно, что появление таких загадочных людей, чёрной «Волги», таинственности, не могло не взбудоражить всю нашу Агадырскую группу, и остаток дня никто и не думал работать — и начальство, и геологи, и студенты — практиканты обсуждали случившееся. Все знали, что Яков, помимо геологической работы, рисует абстрактные картины, дружит с разными сомнительными личностями, всяческой богемой, «навозными мухами» (фельетон о приятеле Якова Романе Каплане), «окололитературными трутнями» (о Иосифе Бродском), и никто не сомневался, что где‑то что‑то с кем‑то произошло, что визит блюстителей верности советской власти в наш научный подвал связан с этой художественной шпаной.

Каково же было удивление, когда вернувшись вечером с «беседы», Яков мне рассказал, что «беседа» касалась Арона Яковлевича. «Ваш отец устроил на дому ульпан.» Из уст КГБ Яков впервые услышал слово «ульпан». Как оказалось, Арон Яковлевич обучал «самолётчиков» (так называли проходивших по делу угона самолёта Кузнецова и др.) ивриту. О самолётных планах своих учеников, конечно, учитель ничего не знал. «Самолётчики» боролись за выезд в Израиль, планировали захватить самолёт, их арестовали, судили, дальнейшее широко всем известно, но тогда всё было окутано тайной, и кроме КГБ никто об этом ничего не знал. Позже мы узнали, что на одном из своих заседаний «самолётчики» обсуждали кандидатуру Якова для привлечения его к их деятельности, или как теперь выражаются, акции, но из‑за русской жены и Яшиных христианских симпатий его кандидатура была снята с самолёта.