Через несколько дней меня повесткой, врученной нарочным, пригласили на беседу к помощнику районного прокурора по поводу моего заявления. Помощником оказалась женщина типичной внешности уходящего в прошлое поколения партийно-комсомольских выдвиженок, честных и непреклонных, когда они сталкивались с несправедливостью. Совсем неласково она начала задавать вопросы, я отвечал, совсем не надеясь, что мои ответы вызовут у нее сочувствие. Потом она резко, как следователь, спросила меня, откуда я узнал о постановлении Моссовета, которое я назвал в своем письме. Тогда я ответил ей встречным вопросом: «А что, может быть, такого постановления не было?» Она посмотрела мне в глаза и честно ответила, что такое постановление есть, что оно действует и исполняется, но что оно не публиковалось и доведено только до определенного круга административных инстанций. Тогда я ей честно ответил, что этими сведениями со мной поделился знакомый мне добрый человек. Не меняя строгого выражения лица, она порылась в бумагах на своем столе и извлекла из них лист, который оказался письмом какой-то группы лиц в прокуратуру, изобличающие меня в нечестности. Там говорилось, что мне, якобы, принадлежит часть родительского дома в Перловке, что я поэтому никак не являюсь человеком, нуждающемся в улучшении жилищных условий. Она спросила: «Так ли это?» На что я прямо и так же строго ответил, что, во-первых, я в своем письме прошу не об улучшении жилищных условий, а о праве на прописку по месту моего жительства жены и сына, а во-вторых, дом, о котором пишут заявители, вовсе не родительский, а принадлежит моему брату, и я не являюсь собственником никакой его части. Я еще добавил, что дом-то этот брат мой не успел достроить до войны, а после нее у него для этого не оказалось средств. Тогда помощник прокурора спросила: «А нельзя ли все-таки для интереса этот дом посмотреть?» – добавив: «Лично я в вашем праве уже не сомневаюсь, но для ответа на вопросы о вашем положении, которые обязательно возникнут, необходимо видеть и знать все лично. Я должна поглядеть вашу домовую книгу». Я согласился с готовностью, и мы, не откладывая дела, вышли из прокуратуры, остановили такси и поехали в Перловку. Был уже вечер, когда я неожиданно вошел в дом к родителям, которые испугались моего вида и суровой незнакомой женщины-прокурора. Не объясняя долго суть дела, я попросил маму показать прокурору домовую книгу, найдя которую и также волнуясь, она поднесла к столу, за который присела незнакомая женщина. Та быстро убедилась, что в доме моих родственников я никогда прописан не был. Ей этого оказалось достаточно, и, извинившись пред родителями, она поторопила меня отправиться обратно в Москву.
Мы ехали из Перловки, с места прокурорского расследования, моя спутница угрюмо молчала, и вдруг ее словно прорвало. Она выругалась, как сейчас говорят, ненормативно и добавила: «Сколько среди нас наплодилось жестоких равнодушных людей и еще просто подлецов. Вот ведь они и отца родного не пожалеют!» А я добавил: «Хорошо, что не перевелись еще настоящие однополчане. Я бы с Вами и в разведку пошел». Потом она сказала, что вынесет свое решение по моему заявлению завтра же и что меня о нем уведомят соответствующие органы. Я искренне поблагодарил ее за доброе и бескорыстное внимание к моим семейным заботам, а она строго заметила, что только выполняла свою обязанность, как и в других случаях своей прокурорской работы. Больше мы с ней не встречались. Слышал я, однако, спустя некоторое время, что вернувшийся из отпуска прокурор отправил мою заступницу на пенсию.
Очень скоро меня пригласили повесткой в паспортный стол и отдел прописки 58-го отделения милиции, и его начальник уведомил меня, что ему по решению районного прокурора дано указание в пятидневный срок прописать мою жену Галину Михайловну Левыкину и сына Дмитрия Левыкина по адресу: Суконная улица, дом 26/4, квартира 7, и добавил, что за неисполнение указанного решения на виновных будет наложен административный штраф. Однако директор торгово-закупочной базы Крант, блюдя интересы своих трудящихся, подал протест на решение районного прокурора в городскую прокуратуру. Скоро меня вызвали туда, где протест прочитал мне помощник городского прокурора, выпускник юридического факультета МГУ, знакомый мне как член футбольной команды юристов. Он задал мне лишь несколько вопросов и отпустил с миром. Крант получил предупреждение о перспективе более строгого административного взыскания.
