Два раза в день она берет подойник, мисочку с теплой водой, чистую тряпочку, кусочек сливочного масла прилепляет на запястье, и отправляется доить коз. Вымя козе она моет водичкой, протирает насухо, смазывает сливочным маслом, и, только после этого, приступает к дойке.
Теплое пенистое молоко процеживается через прокипяченную марлечку в трехлитровую банку. Часть удоя бабушка продает, но утром мы обязательно выпиваем по стакану парного молока.
Время от времени, она тщательно пересматривает корни георгинов и луковицы гладиолусов, чтобы весной высадить их на свободные места между грядок. В пору их цветения участок преображается. Шикарные крупные георгины разной формы и цвета раскрываются во всех уголках сада, распускают воздушные паруса гладиолусы. Но бабушка выращивает цветы не для красоты, а для дохода. Букеты она продает на станции или на вокзале. Меня с собой никогда не берёт: частная торговля в стране не приветствуется. В отсутствие бабушки, уже тетушка с меня не сводит глаз.
Помню ноябрьское утро. Принесли пенсию. Бабушка проводит женщину в сером пуховом платке поверх пальто и с огромной сумкой в комнату и усаживает за стол. Та достает ведомость и деньги. Бабушка тщательно пересчитывает тонкую пачку, подписывает бумагу и отдает мелочь почтальонше, в благодарность.
Потом одевает меня на выход. Событие редкое в осенне-зимний период. Закутала потеплее, оделась сама, усадила на санки и потащила по раннему снегу. Ей тяжело, местами снега нет и полозья скребут гравий или деревянный настил перехода через железнодорожные пути. Но о том, чтобы оставить меня в доме одну, даже ненадолго, и речи нет. Заходим в магазин. Санки бабушка заносит с собой и ставит внутри, у входа. Бережет. Доверия к человечеству у нее нет. Подходим к прилавку с рыбными товарами. Триста грамм осетрины горячего копчения продавщица заворачивает для нас в полупрозрачный пергамент. Переходим в другой отдел. На витрине лежат большие брикеты сливочного масла в мелких росинках испарины. Дородная женщина в белом колпаке ловко отрезает кусок нужного веса. Берем еще российского сыра, у которого на срезе молочного цвета веселые мелкие дырочки. Подумав, бабушка возвращается к восхитительно пахнущему прилавку с рыбными деликатесами и покупает сто граммов черной икры. На обратном пути заглядываем в булочную.
Вечером мы сидим у стола в жарко натопленной комнате, освещенной желтым светом лампочки Ильича, и пьем чай с бутербродами. У бабушки стакан в подстаканнике, у меня – кружка. Чай свежезаваренный, сладкий, с лимоном. На мягкий белый хлеб намазан толстый слой сливочного масла и тонкий слой черной икры. Вкусно.
Тетушка возвращается с работы к полуночи. Она работает с вечерниками, поэтому приезжает на одной из последних электричек. Я сквозь сон слышу, как она гремит посудой, ставит чайник. Меня будят и усаживают к столу, еще разок перекусить. Бабушка и тетушка не представляют, как можно самим кушать и не покормить ребенка.
А чтобы с дитятей ничего не случилось, со двора меня не выпускают, к козам и собаке приближаться нельзя, зимой, от греха и простуды, почти не выводят из избы. Да и куда зимой выходить? Расчищали от снега только тропинку к калитке, и в этом снежном коридоре я могла видеть лишь серое низкое небо.
Зато по весне рождались козлята, которых селили на кухне в больших плетеных корзинах. Три раза в день их кормили из мисочек теплым молоком. Мисочки держали в руках, чтобы глупые козлята не разлили свою еду. И мне доверяли держать мисочку. Козлята пили захлеб, смешно крутили коротенькими хвостиками, перебирали копытцами и норовили присосаться к пальцу. Нёбо у них шершавое, зубки еще не прорезались, было смешно и не больно.
Летом я пощипывала ягодки с кустов на участке, собирала гусениц и жуков, раскладывая их по коробочкам и баночкам, смотрела в дырку в заборе на соседского мальчика. С мальчиком общаться не разрешали, с соседями не ладили. Причиной разногласий были антоновки, закинувшие свои ветви через забор на наш участок. Соседка подозревала, что мы пользуемся их плодами, а бабушка и тетушка старательно перекидывали всю падалицу через забор.
Тетушка брала меня с собой, когда шла за травой. Ни она, ни бабушка, траву не косили – жали серпом. Ими было присмотрено для этих целей несколько полянок в перелеске и на откосе. Трава чудесно пахла, и когда ее только срезали, и когда она подсыхала, превращаясь в сено. Запасти сено для двух коз – труд немалый.
Еще я любила слушать радиопостановки.
Помните: – Поехали, дружок!
Или: – Полетели!
Так начинал детскую передачу знаменитый Николай Литвинов.
К семи годам меня, наконец, вернули в семью. Я была мечтательной, бесхитростной, перекормленной, малоподвижной и диковатой.
