– Да, мое имя единственное в своем роде. Это имя дал мне отец, учившийся в Научном автомобильном и автомоторном институте. Он считал, что новое время приносит новые имена. Аббревиатура названия этого института и составила имя – НАМИ. Кстати, мой сын Стас избрал себе псевдоним, производный от моего имени.
–
– Знакомство с Алексеем было очень естественным: Анастас Иванович во время выборов в Верховный Совет СССР в 1946 году был депутатом от Армении и приезжал в республику выступать перед избирателями. В те времена, а точнее, до правления Хрущева, высокие гости из Москвы останавливались не на каких-то особых гостевых дачах, а жили в квартирах руководителей республик. В Ереване у нас был государственный полутораэтажный дом, который стоял на холме и казался двухэтажным. В этом пятикомнатном строении одна из комнат называлась «гостевая». В ней-то и останавливались Анастас Иванович и другие крупные деятели из Москвы, скажем, тот же Косыгин. Обедали мы вместе, вот и выходило, что те несколько дней, которые гости проводили в Ереване, они жили в нашей семье. Именно так я познакомилась с Анастасом Ивановичем. А когда мы в свою очередь приезжали в Москву, то Микоян приглашал нас к себе на дачу. Так я познакомилась с его сыном Алексеем.
–
– Алеша был очень большой гулена, ему все нравились. И, возможно, родители подсказали сыну быть настойчивым в ухаживании за мной. По правде говоря, он был незаурядным человеком, добрым, хорошим, смелым, ответственным в работе, но, к сожалению, безответственным в семье.
–
– Безусловно, грех жаловаться. Хотя наша жизнь проходила в разных военных гарнизонах, мне она не казалась скучной. Прожили мы вместе пятнадцать лет… У нас чудные дети – Стас и Нина.
–
– Я попала в этот дом в 1965 году, когда Анастас Иванович был уже на пенсии. К тому времени Алеша ушел к другой женщине.
–
– Отвечу так. Для меня в этом не было, к сожалению, ничего необычного, так как подобное я пережила в другом доме, еще в Тбилиси, где застрелился мой отец, занимавший должность заместителя председателя Совнаркома Грузии. Помню, что перед этой трагедией отец сделался молчаливым, замкнутым. Время романтического задора, дружеских встреч и общения прошло. Существовали только приказы сверху. Однажды отец не выходил из своей комнаты целые сутки. Он что-то писал в кабинете. Мы с мамой и годовалой сестренкой Ниной находились в спальне. Помню, как в ночь на 30 октября 1937 года отец позвал меня, мы сели на тахту, в его комнате на столе лежали бумаги и ружье. Он поцеловал меня и сказал: «Что бы ни случилось, верь в партию». Ночью я проснулась от оглушительного странного звука. Это был выстрел. Папа вышел на веранду, взял зеркало, чтобы не промахнуться, и выстрелил в себя. Пришли какие-то люди, они унесли его, он был еще жив. Я и сейчас слышу его голос: «Кися, прости, прости…» Это – маме. Утром в дверь постучали. Я открыла. На пороге стоял сотрудник НКВД. Он сказал: «Девочка, пойди и скажи маме, что твой папа умер». Я это никогда не забуду. Маме тогда было 25 лет. Вот почему, когда мы въехали в Дом на набережной, слухи об исчезновении жильцов не вызывали у меня никаких эмоций. Люди того сурового времени ко всему относились мужественно, сдержанно. Происходившее никогда не обсуждалось. Я долго думала об этом и поняла, как можно выжить: надо было верить в добро, жить с надеждой, с любовью. Много позже я встретилась в Лондоне с митрополитом Антонием Сурожским, которого очень почитаю и с которым поделилась печалью о недостаточной своей вере. Он мне тогда ответил: «Не ищите Бога в небе, не тянитесь туда, это все здесь, рядом с нами». И я окончательно поняла: истина в том, чтобы любить рядом живущих – родителей, детей, близких…
–
