Отец говаривал про Фета, что главная заслуга его-- это что он мыслит самостоятельно, своими, ни откуда не заимствованными мыслями и образами, и он считал его наряду с Тютчевым в числе лучших наших поэтов. Часто, бывало, и после смерти Фета он вспоминал некоторые его стихотворения и, обращаясь почему-то ко мне, говорил: "Илюша, скажи это стихотворение -- "Я думал,-- не помню, что думал" или "Люди спят...". Ты, наверное, его знаешь". И он с восторгом вслушивался, подсказывал лучшие места, и часто на его глазах показывались слезы.
----------------
Я помню посещения Фета с самой ранней поры моего детства.
Почти всегда он приезжал с своей женой Марьей Петровной и часто гостил у нас по нескольку дней.
У него была длинная черная седеющая борода, ярко выраженный еврейский тип лица и маленькие женские руки с необыкновенно длинными выхоленными ногтями.
Он говорил густым басом и постоянно закашливался заливистым, частым, как дробь, кашлем. Потом он отдыхал, низко склонив голову, тянул протяжно гм... гмммм, проводил рукой по бороде и продолжал говорить.
Иногда он бывал необычайно остроумен и своими остротами потешал весь дом.
Шутки его были хороши тем, что они выскакивали всегда совершенно неожиданно даже для него самого.
Сестра Таня умела необыкновенно похоже передразнивать, как Фет декламировал свои стихи:
"И вот портрет, и схооже и несхооже, гм... гм...
Где схоодство в нем, несхоодство где найти... гм... гм... гм... гмммм".
В раннем детстве поэзия интересует мало.
141
Стихи выдуманы для того, чтобы нас, детей, заставлять их заучивать наизусть.
Пушкинское "Прибежали в избу дети" и Лермонтовский "Ангел" мне надоели настолько, когда я их учил, что потом долго я не брался за поэзию и на всякие стихи дулся, как на наказание.
Не странно поэтому, что я в детстве Фета совсем не любил и считал, что он дружен с папа только потому, что он "смешной".
Только много позднее я его понял как поэта и полюбил его так, как он этого достоин.
Вспоминаю еще посещения Николая Николаевича Страхова.
Это был человек чрезвычайно тихий и скромный.
Он появился в Ясной Поляне в начале семидесятых годов и с тех пор приезжал к нам почти каждое лето, до самой своей смерти.
У него были большие, удивленно открытые серые глаза, длинная борода с проседью, и, когда он говорил, он к концу своей фразы всегда конфузливо усмехался: ха, ха, ха...
Обращаясь к папа, он называл его не Лев Николаевич, как все, а Лёв Николаевич, выговаривая "е" мягко.
Жил он всегда внизу, в кабинете отца, и целый день, не выпуская изо рта толстую, самодельную папиросу, читал или писал.
За час до обеда, когда к крыльцу подавали катки, запряженные парой лошадей, и вся наша компания собиралась ехать на купальню, Николай Николаевич выходил из своей комнаты в серой мягкой шляпе, с полотенцем и палкой в руках, и ехал с нами.
Все без исключения, и взрослые и дети, любили его, и я не могу себе представить случая, чтобы он был кому-нибудь неприятен.
Он умел прекрасно декламировать одно шуточное стихотворение Козьмы Пруткова "Вянет лист"6, и часто мы, дети, упрашивали его и надоедали до тех пор, пока он не расхохочется и не прочтет нам его с начала до конца.
"Юнкер Шмит, честное слово, лето возвратится", -- кончал он с ударением, и непременно на последнем слове, улыбался и говорил: ха, ха, ха!..
Страхову принадлежат первые и лучшие критические работы по поводу "Войны и мира" и "Анны Карениной".
Когда издавались "Азбука" и "Книги для чтения", Страхов помогал отцу в их издании7.
По этому поводу между ним и моим отцом возникла переписка, сначала деловая, а потом уже философская и дружественная.
Во время писания "Анны Карениной" отец очень дорожил его мнением и высоко ценил его критическое чутье.
"Будет с меня и того, что вы так понимаете", -- пишет ему отец в одном из своих писем в 1872 году (по поводу "Кавказского пленника")8.
В 1876 году, уже по поводу "Анны Карениной", отец пишет:
"Вы пишете: так ли вы понимаете мой роман и что я думаю о ваших суждениях. Разумеется, так. Разумеется, мне невыразимо радостно ваше понимание; но не все обязаны понимать, как вы"9.
Но не одна только критическая работа сблизила Страхова с отцом.
Папа вообще не любил критиков и говаривал, что этим делом занимаются только те, которые сами ничего не могут создать.
"Глупые судят умных", -- говорил он про профессиональных критиков.
В Страхове он больше всего ценил глубокого и вдумчивого мыслителя.
Даже в разговорах, когда, бывало, отец задавал ему какой-нибудь научный вопрос (Страхов был по образованию естественник), я помню, с какой необыкновенной точностью и ясностью он излагал свой ответ.
Как урок хорошего учителя.
"Знаете ли, что меня в вас поразило более всего? -- пишет ему отец в одном из писем, -- это выражение вашего лица, когда вы раз, не зная, что я в кабинете, вошли из сада в балконную дверь. Это выражение, чуждое, сосредоточенное и строгое, объяснило мне вас (разумеется, с помощью того, что вы писали и говорили).
143
