Оболенский взял сапог, шило и молоток, сломал подряд восемь гвоздей, рассмеялся своим добродушным смехом и под общий хохот заплатил в пользу сапожника восемьдесят копеек.
Научившись шить простые сапоги, отец начал уже фантазировать: шил ботинки и, наконец, брезентовые летние башмаки с кожаными наконечниками, в которых ходил сам целое лето.
(На фотографии того времени отец снят сидящим на террасе в таких самодельных башмаках.)
Помню я еще случай, связанный с единственным моим воспоминанием о поэте Якове Петровиче Полонском.
Сидим мы вечером около верстака и работаем.
(Я говорю мы, потому что я тоже научился этому ремеслу и одно время шил очень недурно.)
Приходит лакей Сергей Петрович и докладывает, что графа хочет видеть какой-то барин Потогонский.
-- Что за Потогонский? Не знаю такого, проси сюда, -- сказал отец.
Проходит, по крайней мере, минут пять.
Мы уже забыли о Потогонском, как вдруг слышим по коридору какие-то странные, как будто деревянные, неровные шаги.
Отворяется дверь, и появляется высокий седой старик на костылях.
Вглядевшись в лицо гостя и вдруг узнав его, отец вскочил и начал его целовать.
-- Батюшки, Яков Петрович, так это вы, простите меня, ради бога, что я заставил вас пройти все эти лестницы, если бы я знал, я сошел бы к вам вниз, а то Сергей говорит -- Потогонский. Я никак не мог догадаться, это это вы. Чем вас угостить?
-- Ну, если так, так дайте мне потогонного, я с удовольствием выпью чаю, -- сострил Полонский, отдуваясь от усталости и садясь на диван.
Действительно, бедному хромому старику, для того чтобы дойти до кабинета отца, надо было пройти одну двойную лестницу вверх, залу, потом несколько очень крутых ступенек вниз и еще длинный полуосвещенный коридор с разными заворотами и порогами.
194
Ни до этого, ни после мне Полонского видеть не пришлось, и я мало помню это свидание, потому что я почему-то скоро вышел из комнаты и при его разговоре с отцом не присутствовал.
Другой учитель -- сапожник, который учил отца,-- это был наш дворовый Павел Арбузов, сын няни Марии Афанасьевны и брат Сергея-лакея. С ним отец занимался одно время в Ясной Поляне.
Увлечение сапожным ремеслом кончилось как-то скоро.
Я думаю, что это отчасти из-за того нелепого освещения, которое дано было этому в некоторых слоях общества и которое не могло не раздражать отца и не огорчать его.
Летом отец работал в поле.
Узнав о бедственном положении какой-нибудь вдовы или больного старика, он брался работать в их пользу и за них пахал, косил и убирал хлеба.
В первое время в своих работах он был совершенно одинок, никто ему не сочувствовал, и большинство семьи относилось к его труду как к причуде, с оттенком соболезнования о том, что он тратит свои дорогие силы на такую тяжелую и непроизводительную работу.
Хотя к этому времени отец сделался гораздо мягче, меньше горячился в спорах, меньше осуждал, иногда даже бывал по-прежнему весел и общителен, но все же чувствовался резкий диссонанс между нашей жизнью, крокетом, гостями и постоянными развлечениями и напряженной работой отца, распределенной на упряжки, в кабинете и в поле, за письменным столом и за сохой.
Первый человек, из всей семьи в то время близко подошедший к отцу, была моя покойная сестра Маша.
В 1885 году ей было пятнадцать лет.
Она было худенькая, довольно высокая и гибкая блондинка, фигурой напоминавшая мою мать, а по лицу скорее похожая на отца, с теми же ясно очерченными скулами и светло-голубыми, глубоко сидящими глазами.
Тихая и скромная по природе, она всегда производила впечатление как будто немножко загнанной.
Она сердцем почувствовала одиночество отца, и она первая из всех нас отшатнулась от общества своих сверстников и незаметно, но твердо и определенно перешла на его сторону.
195
Вечная заступница за всех обиженных и несчастных, Маша всей душой ушла в интересы деревенских бедняков и, где могла, помогала своими слабыми физическими силенками и, главное, своим большим, отзывчивым сердцем.
В это время докторов в доме еще не было, и все больные из Ясной Поляны, а иногда и из ближайших соседних деревень обращались за помощью к Маше.
Часто она ходила навещать своих больных по избам, и до сих пор среди наших крестьян жива благодарность к ее памяти, и среди баб сохранилось твердое убеждение, что Марья Львовна "знала" и безошибочно могла определять, выздоровеет ли больной или нет.
В это же лето в Ясной Поляне появился молодой еврей Файнерман, в то время искренний последователь отца, бескорыстный и убежденный идеалист.
Он жил в деревне, работал для крестьян, не требуя за свой труд никакой платы, кроме самой простой, суровой пищи, и мечтал об учреждении христианской общины.
Для того чтобы не терпеть притеснений от администрации, он принял в нашей церкви крещение.
Одно время Файнерман был действительно так увлечен христианскими идеями, что поражал всех своей прямолинейностью и имел некоторое влияние даже на деревне, среди крестьян, в особенности среди молодежи.
У него была жена, красивая еврейка Эсфирь, и маленький ребенок, которые жили на деревне в избе и буквально голодали.
